Колыбельная для брата (сборник)

— А говорили, что будут на магнитную пленку снимать.
— Правильно, в основном на магнитную. А я на всякий случай, для подстраховки. И кое-какие детали снять надо…
— А-а… — сказал Журка и подумал: «Что бы еще спросить?» Ему не хотелось обрывать разговор. А оператор попросил:
— Слушай, ты не мог бы узнать у вашего начальства, есть у вас в школе электрик или нет? Осветители не могут подключиться, боятся все провода пожечь…
— Могу, — охотно сказал Журка. Вышел из зала и зашагал по пустому коридору к учительской.
Коридор был очень длинный. На желтых половицах ровно лежали прямоугольники солнца. Журке казалось, что идет он долго-долго. И вдруг подумалось ему, что это не коридор, а улица в незнакомом городе, а свет падает на мостовую из окон домов. И стучат по деревянному тротуару каблуки, позванивают шпоры.
А впереди какая-то дверь, и что за ней — неизвестно.
И это было предчувствие опасности…
Журка тряхнул головой, постучал и открыл дверь учительской.
Там были Вероника Григорьевна, Маргарита Васильевна, несколько полузнакомых учителей, завуч Виктор Борисович, еще одна завуч, Алла Геннадьевна, и даже директор Нина Семеновна. А чуть в стороне, у тумбочки с телефоном, стояла Эмма Львовна — командир всей телепередачи. Она отчетливо и решительно говорила в телефонную трубку:
— …Да, я еще в пятницу предупреждала, что должен быть запасной рулон! Хорошо, проверьте. Нет, это надо сделать сейчас же. И сразу позвоните сюда, прямо в школу. Пятьдесят пять семьдесят ноль четыре. Нет, не Тихоновой, а Кергелен. Эмме Львовне Кергелен!
Она положила трубку, и Журке показалось, что сразу стало тихо-тихо.
Все смотрели на него.
— Ты что, Журавин? — спросила Маргарита Васильевна. — Хочешь сказать, что ребята уже готовы?
— Здравствуйте, — машинально сказал он.
— Здравствуй, здравствуй. Ну, в чем дело? Ты хочешь что-то спросить?
— Да — проговорил Журка. — Нет… Я хотел сказать, что там ищут электрика… Но теперь, кажется, все равно…
— Почему все равно? — встревожилась Вероника Григорьевна. — Юра, что случилось?
Журка посмотрел на Эмму Львовну. Она, как и все, держала Журку под вопросительным взглядом. Журка глубоко вздохнул. Сделалось зябко, и стала надвигаться тишина — сильнее прежней. Похожая на оглушительный звон. Сквозь этот звон Журка громко спросил:
— Ваша фамилия Кергелен?
— Да. А в чем дело?
Журка опять вздохнул и спросил тише и решительней:
— Это вы в январе были режиссер передачи «Подросток — заботы и тревоги»?
— Да, я… Я постоянный режиссер этого цикла. А все-таки, в чем дело?
Журка сказал устало, но твердо:
— Я не буду сниматься.
То, что было потом, Журка запомнил как отрывки. Яркие, но перемешанные.
Кажется, после своих слов он сразу повернулся и пошел из учительской. В раздевалку. Чтобы переодеться и поскорее уйти домой. На середине коридора его догнали Маргарита и Эмма Львовна.
— Журавин, стой! Это что за фокусы?
И он понял, что ничего не кончилось.
— Это не фокусы. Я не хочу сниматься с этой… с этим человеком. Из-за нее уехала Иринка.
— Как ты разговариваешь! Какая Иринка? Что за чушь!
— Это не чушь! Когда она в своей передаче Иринкиного отца… А он не виноват! Даже не разобрались! А теперь я должен сниматься, да?!
Видимо, они поняли, наконец, в чем дело. Только неясно, когда поняли: сразу или потом, в зале… Как все оказались в зале, Журка не помнил. Помнил только яркие лампы и шум голосов. Он почему-то стоял на сцене, сзади его обступали восьмиклассники в форме королевских гвардейцев, а перед ним стояли Маргарита, Эмма Львовна, учителя. И говорили, говорили наперебой. О том, что он не имеет права срывать… О том, что сейчас не время разбираться в старых обидах… О том, что та передача не имеет никакого отношения к этой… О том, что Журавин должен успокоиться, взять себя в руки и помнить о чести школы…
Он слушал, не перебивая. Но когда все умолкали, ожидая ответа, он говорил:
— Нет.
— Что значит нет? Журавин! Кто тебе дал право решать?
А ему никто не давал. Он сам решил. Он так и сказал:
— Я сам.
Тогда взорвался Виктор Борисович. Он подскочил, затопал блестящими туфлями, замахал кулачками, визгливо закричал:
— Вылетишь из школы как пробка!
Журка закрыл глаза, но не шелохнулся. Что он еще мог? Только так стоять и не двигаться. От крика, от угроз, от этого злого напора, от резкого света, который горел неизвестно зачем, Журка ощутил себя совсем беспомощным. Страха не было, но подкатили слезы, и Журка загнал их внутрь крупными глотками. И когда загнал, стало легче.
— Не кричите на меня, — сказал он Виктору Борисовичу.
Тот задохнулся:
— Ах ты… Дерзец!
— Тихо, тихо, товарищи… — Это поднялась на сцену директор Нина Семеновна. — Виктор Борисович, не волнуйтесь, у вас сердце… И давайте разберемся по порядку. Я уже в курсе… Товарищи, выключите там ваши прожекторы…
Сразу стало хорошо-хорошо. И светлый день за окнами показался мягким и спокойным. И Нина Семеновна была тоже спокойная, добродушная, уверенная, что в ее школе не может быть никакого беспорядка и несправедливости. Журка передохнул.
Нина Семеновна присела на фанерный, расписанный бронзовыми завитушками диванчик. Оглядела всех. Гвардейцы-восьмиклассники отступили к самым кулисам. Там же растерянно топталась Лида Синявина в платье из мешковины и стоял сумрачный Горька.
— Товарищи, — укоризненно сказала Нина Семеновна. — Почему все, не разобравшись, накинулись на Юру Журавина? Разве у мальчика двенадцати лет не может быть своих принципов, своих убеждений? А если он в чем-то прав?
— Но, Нина Семеновна…
— Минуточку, Маргарита Васильевна. Журавин ваш ученик. Скажите, он был когда-нибудь злостным нарушителем дисциплины? Обманщиком? Трусом, ябедой, хулиганом?
— Нет… Правда, тот случай зимой…
— Я в курсе. В том случае Журавин действовал необдуманно, однако в этих действиях была своя правота. И свое благородство. Он защищал девочку. И сейчас… Сейчас Юра тоже поступает искренне. И наша задача не кричать на него, а спокойно объяснить, в чем он ошибается… А может быть, Юра, ты понял уже сам?
— Нет, — сказал Журка, и опять в нем натянулись все нервы.
— Тогда послушай… Допустим, в той передаче Эммы Львовны были свои просчеты…
— Простите, товарищ директор, но о моих просчетах… — взвинченно перебила Эмма Львовна.
— Одну секунду. Я сказала «допустим». Но посуди сам, Журавин, разве режиссер Кергелен хотела кого-то сознательно обидеть? Зачем ей это было нужно?
— Ей нужны были выразительные кадры, — дерзко сказал Журка. Потому что в его памяти как бы размоталась вся лента передачи. И снова он увидел залитое слезами, измятое лицо женщины, услышал ее беспомощный голос: «Я же его люблю, он же сыночек мой…» И теперь он четко знал, что это было лицо Валеркиной матери…
— Ей кинокадры, а людям горе. Ни над кем, даже над виноватыми людьми, нельзя так издеваться, — уже совсем бесстрашно проговорил Журка.
— Журавин, Журавин, — изменившимся голосом произнесла Нина Семеновна. — Ты позволяешь себе лишнее.
— Тогда отпустите меня домой, — тихо попросил Журка.
— Домой — это невозможно. Ты смеешься? А спектакль? Ты должен сниматься, это твой долг. Понимаешь? Долг.
— Нет.
Виктор Борисович, Маргарита Васильевна и завуч Алла Геннадьевна качнулись к нему. Директор остановила их движением ладони.
— Журавин… Здесь собрались десять взрослых людей. Опытных, знающих свое дело и, уверяю тебе, неглупых. И все говорят тебе: «Юра, ты ошибаешься». Почему ты не можешь нам поверить? Почему ты, еще мальчик, считаешь, будто ты прав, а все взрослые не правы?