Колыбельная для брата (сборник)
Однако и сейчас это был не отец. Вернулась мать «диверсанта». Она очень огорчилась, котла узнала, что отца еще нет.
— Вот же невезенье какое… А мне к трем часам на работу надо, я в домоуправление подрядилась по субботам полы мыть…
— Ну, так вы идите. А его оставьте, — опять посоветовал Журка.
— Одного-то…
— А что, он дорогу домой не найдет?
— Да найдет… Тут еще одна забота. У него талон к зубному врачу на два часа. А он один, паразит, ни за что не пойдет, сбежит. Он их боится, врачей-то этих, пуще милиции…
Журке не хотелось так сразу расставаться со своим несчастным гостем, он продолжал испытывать к нему странное чувство. Смесь жалости и любопытства. Но самым главным было ощущение нерешенной загадки. И эту загадку понять без мальчишки было невозможно.
— А в какую поликлинику талон? У вас, на «Сельмаше»?
— Да нет, в городскую. В нашей-то нету детского кабинета…
— Это недалеко, — сказал Журка. — Если хотите, мы его сводим. — Он оглянулся на Горьку, который независимо стоял в дверях кухни и пальцами вытаскивал из стакана компотные ягоды. А вдруг Горька скажет: «На фиг нам это надо?» Но тот бросил в рот сливу и кивнул.
— Вот ведь… — опять нерешительно заговорила женщина. — Сколько хлопот вам… — Она вдруг повысила голос, чтобы сын в комнате слышал ее. — Он вон чего натворил, окаянный, а вы с ним возитесь! Наоборот бы надо!
— Да вы не бойтесь, наоборот не будет, — почти испуганно отозвался Журка. — Вы думаете, мы его обидеть хотим?
— Да что ты! Я же вижу, что вы по-хорошему… Мальчик, может, ты поговоришь с папой-то? Чтобы он не очень сердился. А?
Журку опять скрутило от неловкости.
— Да ладно… вы не волнуйтесь, — пробормотал он, стараясь не смотреть в дряблое, жалостливое лицо. И с непонятной тревогой подумал опять, что лицо это где-то видел.
Отца так и не дождались и в половине второго повели «пленника» в больницу. Мальчишка понуро шагал между Горькой и Журкой и молчал. Недалеко от поликлиники Горька сурово сказал:
— Не вздумай драпать.
Мальчишка отозвался тихо и немного удивленно:
— Куда я… — И при этом глянул не на Горьку, а на Журку.
Журка спросил осторожно:
— Дергать будут или сверлить?
— Сверлить…
— Это хуже, — вроде бы с сочувствием заметил Горька. — Мне два раза сверлили, дак я над креслом подлетал и опуститься не мог, будто космонавт в невесомости.
Журка поморщился и глянул на него с укором. Горька вдруг жестко сказал:
— Ничего. Это все же не так больно, как стекла в лицо.
«Перестань!» — хотел крикнуть Журка. И не крикнул. В Горькиной суровости была правота, никуда от этого не денешься. И не за что кричать на него. Журка почувствовал себя виноватым, будто сам оказался на месте «диверсанта». И опустил голову. А когда поднял, увидел отца.
Тот шел навстречу. Бинты с лица у него были сняты, но на лбу и на щеках белело много марлевых наклеек.
— Папа… — растерянно сказал Журка, будто его застали врасплох.
Отец улыбнулся, и белые наклейки зашевелились.
— Вы, гвардия, куда маршируете?
— Да… — сбивчиво начал Журка, — вот его… к зубному врачу провожаем, чтобы веселее было.
Он локтем ощутил, как дрогнул и боязливо напрягся рядом «пленник». Краем глаза увидел Горькину усмешку. И торопливо, чтобы Горька не сунулся в разговор, спросил у отца:
— Ты почему так долго у врача был?
— Очередь к хирургу. И возились со мной порядочно… Домой скоро придешь?
— А вот с зубом дела закончим и придем.
— Ну, давайте, — добродушно сказал отец. — Зуб — дело серьезное.
Когда разошлись. Горька небрежно сказал мальчишке:
— Хорошо ты разукрасил дяденьку. Видел?
Журка думал, что мальчишка промолчит, но тот негромко ответил:
— Видел…
И это, кажется, смутило Горьку.
Перед белой дверью с табличкой «Детский стоматолог» никого не было. Из кабинета доносились еле слышное позвякивание и тихий голос. Эти звуки лишь подчеркивали неприятную тишину, которая висела в коридоре. У Журки шевельнулась совсем не героическая мысль: как все-таки хорошо, что не ему идти за эту белую дверь.
В большое окно безудержно рвался поток солнца. Совсем летнего, горячего. Лучи нагревали желтый пол и широкую клеенчатую скамейку. Журка, Горька и совсем поникший «пленник» присели. Клеенка была горячая, будто под скамейкой пряталась печка, но мальчишка зябко ежился и потирал ноги: на них, как от холода, высыпали пупырышки.
Дверь открылась. Из кабинета, держась за щеку, вышла девчонка с мокрыми глазами и, не взглянув на ребят, торопливо пошла по коридору.
— Да-а… Там, видать, не курорт… — сказал Горька.
Мальчишка молча вцепился в края скамейки.
Из-за двери показалась пожилая женщина в халате и косынке видно, медсестра. Весело удивилась:
— Ого! Сразу три богатыря! Кто первый?
— Да нет, один только, — отозвался Горька. — Вот этот. А мы конвоируем, чтобы не убежал.
Медсестра быстро наклонилась над мальчишкой, легонько взяла его за локоть. Сказала серьезно и ласково:
— А зачем убегать? Ничего страшного у нас нет. Пойдем, не бойся, мальчик. И не слушай их…
Мальчишка рывком поднялся. На ломких своих ногах покорно шагнул к двери и там, у порога, беспомощно оглянулся на Журку. Дверь за ним закрылась.
С минуту Журка и Горька сидели молча, будто ждали чего-то. Потом Горька бесцветным голосом проговорил:
— Сейчас завопит.
И тут Журка не выдержал:
— Ну зачем ты так?!
— Как? — не удивившись этому крику, спросил Горька.
— Ну вот так! Издеваешься!
— А ты его жалеешь…
— Ну и что?! — запальчиво сказал Журка. И повторил тихо, уже по-другому: — Да. Ну и что?
Горька помолчал и ровно проговорил, глядя на дверь:
— А я жалею тебя.
— За что?
— А если бы камень тебе в лоб? Если бы черепушка пополам?
— Но он же не попал… Он же не знал про меня. Он вообще не думал!
— Вот потому и гад, что не думал…
— Но ты же сам говорил… Ты сам его оправдывал! Когда про бутылку…
— Оправдывал? — Горька усмехнулся. — Я просто объяснил. И про него, и про себя.
— Не трогай ты его, он сейчас беззащитный.
— Мы все беззащитные, — откликнулся Горька.
— Почему? — удивился Журка.
— А нет, что ли? Что хотят с нами, то и делают. Захотели — погладили, захотели — пинка дали…
«Опять с отцом не поладил», — догадался Журка и сказал:
— Если тебе плохо, на других-то зачем кидаться…
— А вот я такой, — усмехнулся Горька, и глаза его сумрачно блеснули из-под медной челки.
— Какой «такой»?
— А вот такой. Подлый, — безжалостно сказал Горька.
— Ты чего ерунду-то городишь?
— Ерунду так ерунду. Значит, дурак… — как-то неохотно отозвался Горька. — Тебе-то что?
— Как это «что»?
— Ну, я тебе кто? Брат, бабушка, мать родная?
— Я думал, ты мне друг, — тихо сказал Журка.
— Я? Да ну-у… — Горька засмеялся с какой-то ненастоящей легкостью. — Это Ирка у тебя друг. А я так, сбоку припека…
— Не мели чушь! — крикнул Журка. Крикнул, пожалуй, слишком громко, потому что в Горькиных словах была кое-какая правда.
— Да нет, не чушь, — вздохнул Горька. — Она тебе, наверное, уже письмо написала…
— Ну… написала. А что такого?
— А мне сроду не напишет… У тебя и портрет висит: ты да она.
— У нее тоже висит: она, я да ты. Втроем.
— Ну да. Я там шутом нарисован.
— Горька… Ну ты чего? — виновато сказал Журка. — Это же пьеса такая. Ну играл бы принца, кто тебе не давал? Ты же мог…
— В пьесе-то мог…
Журка сказал осторожно:
— Иринка уехала, мы остались двое. Неужели нам теперь ссориться?
— Разве мы ссоримся? — будто бы удивился Горька. И вдруг спросил: — А ты мою фотографию повесил бы? Как Ромкину?
— Зачем? — испуганно спросил Журка.
— Ну, если бы… я, как Ромка…
— С тобой сегодня что? Заболел или не выспался?