Колыбельная для брата (сборник)

Хорошая была песенка. Веселая и такая… по морскому деловитая. Хотя чувствовалась в ней какая-то грусть и непрочность. Может быть, от Максимкиного дрожащего голоска?
 
 
…У крыльца, у лавочки
 
Мир пустой и маленький,
 
У крыльца, у лавочки
 
Куры да трава.
 
А взойди на палубу,
 
Поднимись до салинга —
 
И увидишь дальние
 
Острова…
 
 
Они замолчали, отец и сын, и несколько секунд была хорошая тишина. А потом Валерий Михайлович воскликнул:
— Эй! Ты куда? А уговор?
— Я на кхошечную минуточку…
Максимка прибежал к Журке и опять забрался на кровать. Спросил таинственным шепотом:
— Ты у нас всегда будешь? Ты будешь мой бхат?
Это был серьезный вопрос, Максимка смотрел внимательно и требовательно. И Журка сказал тоже серьезно. И тоже шепотом:
— Если хочешь, я могу как брат. Но всегда быть у вас не могу. У меня ведь тоже есть мама.
— А она где?
— В больнице пока…
— А папа?
Журка отвел глаза.
— Он уехал… В далекую командировку.
Лидия Сергеевна заглянула за шкаф. Решительно ухватила Максимку за бока и унесла. Журка услышал, как он сказал:
— Ну вот, пехебила хазговох…
— Завтра доразговариваешь. Спи.
И она вернулась к Журке. Присела на дощатый бортик.
— Ты уж не сердись на Максима за его липучесть. Он такой привязчивый. Тебя все время вспоминает и самолет, который ты ему сделал, не дает разбирать. И сегодня так обрадовался…
— Он хороший, — улыбнулся Журка. — Мне бы такого братишку… Он пел так здорово. Лидия Сергеевна, а что это за песенка была?
— Ее сочинил наш знакомый. Товарищ Валерия. Он работает оператором на телестудии, а вообще-то он моряк по призванию… Как это называется, когда человек с парусами возится?
— Яхтсмен?
— Вот-вот… Он с ребятами корабль построил. Небольшой, но совсем настоящий, они на нем в походы ходят. Называется «Капитан Грант». Если хочешь, Валерий тебя познакомит… Ты ведь, по-моему, тоже в моряки собираешься?
— Нет, — сказал Журка и помолчал. — Не в моряки…
— А куда? Секрет?
— Да нет… Для вас не секрет, — вздохнул Журка. — Только про это трудно говорить… Я боюсь, что не получится.
— А что, очень трудная профессия?
— Я еще сам не знаю… Может, такой профессии даже нет… Я хочу, чтобы на свете была такая громадная машина, кибернетическая. Не как нынешние, а гораздо сложнее. Надо так придумать, чтобы она все могла предвидеть…
— Что предвидеть, Журка?
Он мялся, не зная, как объяснить. Сказал неловко:
— Ну, случайности всякие. От которых несчастья. Чтобы их никогда не было у людей…
— Совсем?
Журка кивнул и насупился от смущения. Лидия Сергеевна сказала:
— Значит, это будет машина счастья? Такую машину, Журка, многие пытались придумать. Но, говорят, это невозможно, как вечный двигатель. Видимо, совсем без несчастий не проживешь.
Журка досадливо мотнул головой.
— Я, значит, не так объяснил… Конечно, от всех несчастий никакая машина не спасет. Но… вот если человек идет в опасный поход, в горы, он знает, что может сорваться. И все знают. И он срывается. Это плохо, это горе, но… это как-то… ну, не знаю, как сказать. В общем, тут нет такой несправедливости. Человек же заранее знал, что рискует… А если вдруг случайная горка из песка на асфальте — и сразу гибнут три человека… Как молния ударила… Или вот мама два года назад запнулась на улице за проволоку, упала, и теперь… все по больницам.
Воспоминание о маме кольнуло его неожиданно и сильно. Журка прижался щекой к подушке и стал смотреть в стенку. Не хотел он показывать мокрые глаза, сегодня и так хватало слез. Но стало опять тоскливо: мама в больнице, он здесь, все пошло в жизни наперекосяк…
Журка почувствовал, как Лидия Сергеевна тихо наклонилась над ним.
— Не грусти. И мама скоро вернется, и будут у тебя радости… А машину ты задумал хорошую. Но, наверно, это не машина счастья, а, скорее, машина справедливости…
— Может быть, — пробормотал Журка. В словах «машина справедливости» была какая-то неправильность. Это человек может быть справедливым, а машина… Видимо, Лидия Сергеевна сказала так просто, чтобы отвлечь его от грустных мыслей.
…А как от них отвлечешься? Уже в темноте, когда все заснули, Журка лежал и все думал, думал о том, что случилось. Иногда снова хотелось плакать, но он боялся разбудить Максимку и его родителей. У них и так вон сколько хлопот: квартира однокомнатная, а тут жилец свалился на голову.
Журка лежал неподвижно и дышал тихо, как спящий. Только трогал языком ранку на прокушенной нижней губе. Ранка подсохла и почти не болела, но губа, кажется, распухла.
Наконец, он устал от горьких мыслей и неподвижности. Тогда повернулся на бок и стал думать о Ромке. О том, как они берутся за руки и бегут с высокой насыпи к раскидистым кустам, за которыми блестит Каменка.
— Ты мне приснись, — тихонько сказал он Ромке. Но Ромка не приснился. Может быть, обиделся, что Журка забыл в своей комнате его портрет?
Журка уснул наконец — будто утонул в черной глухой воде.
  
Возвращение
 
Журка проснулся и сразу все вспомнил. Будто и не спал. В голове были те же мысли, в теле — та же боль. Хотя нет. Мысли были не такие резкие и тревожные, а боль — притупленная, нестрашная. Она походила на ломоту в костях и нытье в мускулах после тяжелой работы.
Из-за шкафа пробивался в закуток солнечный луч и лежал на обоях оранжевой полосой.
На кухне звякала посуда, и Максим упрямым голосом доказывал, что привык пить молоко только из «хозовой кхужки».
Журка понял, что уже поздно и что Лидия Сергеевна, видимо, решила его не будить: пускай спит, сколько хочет, чтобы прийти в себя после вчерашнего.
На стуле висела и лежала Журкина одежда — отчищенная, отглаженная. Слегка постанывая, Журка оделся. Неосторожно загремел стулом. Послышались шаги Лидии Сергеевны, и она спросила:
— Журка, ты уже встал?
Он вышел из-за шкафа. Хотел сказать «доброе утро» и застеснялся. Подумал опять, сколько хлопот доставил Лидии Сергеевне. Опустил глаза.
— Как спал?
— Хорошо… Лидия Сергеевна, я бы сам все вычистил, зачем вы… У вас и так сколько дел… Спасибо.
— Подумаешь, дело. Я своего все равно каждый день чищу.
Журка смущенно улыбнулся.
— Даже пуговицы пришили. Где вы их нашли, школьные?
— В старых запасах. Раньше-то я их вам чуть не каждый день пришивала… Умывайся и пошли завтракать.
— В школу я совсем опоздал… — полувопросительно заметил Журка.
— Ничего, отдохнешь сегодня.
В кухне Журку встретил радостным мычаньем перемазанный кашей Максимка. В углу что-то лакал из блюдца Федот. Валерия Михайловича не было: видимо, ушел на работу.
— А ты разве не ходишь в садик? — спросил Журка у Максима.
— У нас кахантин.
— Меня из-за него скоро выгонят из института, — жалобно сказала Лидия Сергеевна. — Все время то простуда, то карантин, то воду в садике отключили… Я столько лекций напропускала, все с ним дома сижу. А сегодня семинар, я должна была сообщение там делать…
— А вы идите! — обрадованно воскликнул Журка.
Как хорошо, что он хоть чем-нибудь может ответить Лидии Сергеевне за все ее заботы.
— Что ты, — засомневалась она. — Максим тебя заездит.
— Нет, мама! Мы будем «Бухатину» читать!
— Ой, если вы меня правда отпустите…
— Пхавда!
Прежде, чем читать про Буратино, Журка перемыл всю посуду. Максиму он велел помогать, и тот отнесся к делу со всей ответственностью: стоял наготове с полотенцем. Потом они подмели в комнате, вычистили пылесосом коврик в прихожей и только тогда сели с книжкой.