Колыбельная для брата (сборник)
Поднявшись на улицу Грибоедова, Кирилл и Женька пошли пешком. Женька неуверенно поглядывала на Кирилла. Наконец спросила:
— Ты считаешь, что это правильно?
— Да, — сказал Кирилл. — Считаю. А ты нет?
— Я… не знаю. Получается, что мы с ним заодно.
— Почему заодно? Он деньги отдаст… А тащить его к Еве или к директору на допрос я не обязан. А тебе что, хотелось?
— Ну, что ты… — прошептала Женька. — Но я думала, что надо.
— Не надо… Не могу я, Женька, — вдруг признался Кирилл. — Он идёт такой понурый… Будто по правде преступник. Ещё бы руки за спину заложил — и совсем.
— Руки он не мог, он велосипед вёл, — тихо сказала Женька.
И Кириллу показалось, что она всё поняла.
— Может быть, так и надо, — раздумчиво сказала Женька. — И Чиркову лучше, и всем. А то такое пятно на отряде…
— Вот вторая Евица-красавица, — усмехнулся Кирилл. — Вам бы универсальный пятновыводитель купить в химчистке.
— А что, разве я неправильно говорю?
— На чём пятно, ты сказала? — переспросил Кирилл.
— На всём отряде.
Кирилл посмотрел на неё сбоку и медленно, отчётливо сказал:
— Нет никакого отряда. Неужели ты не понимаешь?
Нет, она не понимала. Она очень удивилась.
— А что… есть?
— А ничего. Просто тридцать семь человек и Ева Петровна Красовская. Отряд — это когда все за одного. А у нас? Одного избивают, а остальные по углам сидят.
— Зря ты так, — примирительно сказала Женька.
— Нет, не зря. Почему никто не заступился? Ну, за меня и за других, на кого зря наклепали, — ладно…А за Чирка, когда его Дыба мучил?
— Не знали же…
— А почему не знали?
— Но он же не говорил.
— А почему не говорил?
— Ну… я откуда знаю?
— Знаешь. Потому что бесполезно было.
— Почему?
— А потому что боимся. Потому что шпана сильнее нас… хоть мы и гордость школы, правофланговый тимуровский отряд. Ура-ура! Зато у нас на смотре строя и песни первое место! За шефство над старушками благодарность. За вечер немецкого языка — премия…
— Ну чего ты, Кирилл… — жалобно сказала Женька — Разве это плохо?
— А помнишь, весной Кубышкин с синяками пришёл? Его парни на хоккейной площадке излупили, просто так, ни за что. Кто-нибудь сказал, что надо заступиться? Хоть что-нибудь сделали? Одни охали, другие смеялись…
— Ты тоже смеялся.
— Нет, — сказал Кирилл. — Тогда я уже не смеялся. Но я тогда ещё боялся многого…
— А… сейчас? — осторожно спросила Женька.
— А сейчас всё равно… — усмехнулся он.
— Что всё равно? — удивилась Женька.
— Всё равно, боюсь или нет, — спокойно объяснил Кирилл. — Так, как Чирок, я бояться всё равно не буду. Потому что он один, а у меня друзья есть.
— Да? — быстро спросила она и опустила глаза.
— Да… — сказал Кирилл, не поняв её. И повторил: — А Чирок один.
— И поэтому ты его пожалел?
То ли насмешка, то ли пренебрежение почувствовалось в Женькином вопросе. А может быть, Кириллу это показалось. Но ответил он сердито:
— А кто придумал, что человека нельзя пожалеть? Если один раз человек не выдержал, разве его нельзя простить?
— Ну почему? Можно…
— И дело не только в Чирке. Ещё мать у него…
— Я понимаю.
— Ничего ты, Женька, не понимаешь, — сказал Кирилл. — Потому что у тебя нет брата.
— Я же не виновата, что нет, — ответила она почти шёпотом.
— Да ты не обижайся.
— Я не обижаюсь, — сказала она обрадованно. Они посмотрели друг на друга и разом улыбнулись.
— Про Чирка — никому, — предупредил Кирилл.
Женька торопливо кивнула несколько раз. Потом спросила:
— А твоему Антошке сколько месяцев?
— Три с половиной.
— Славный такой… И так песни слушает… Кирилл, а откуда та песня? Ну, которая «Колыбельная»… Она же не колыбельная в самом деле.
— Так, просто песня… — небрежно сказал Кирилл. И сразу вспомнил тот котёл из ветра и волн и вырастающую на глазах гранитную стену с дурацкой надписью: «Ура, Маша, я твой», и Митьку-Мауса, пружинисто сжавшегося у бушприта…
Глава 9
— Боимся, братцы? — спросил Саня Матюхин. Тихо спросил, без обычной взрословатой нотки.
— Будто ты не боишься, — заметил Валерка.
— Есть маленько, — согласился Саня.
— Я тоже… маленько, — со вздохом сказал Митька-Маус.
Остальные промолчали.
…Когда в тросах стоячего такелажа начинает ровно и тонко свистеть ветер, это значит — сила его достигла шести баллов. На мачтах спортивных гаваней поднимают чёрные шары: сигнал, что парусным шлюпкам и яхтам не следует соваться на открытую воду. Конечно, случается парусникам ходить и при таком ветре, и покрепче, но дело это связано с риском. Всё тут зависит от умения экипажа и надёжности судна.
Сейчас ветер не свистел, а выл, троса гудели, а по озеру шли рядами пенные валы.
Когда твоё судно укрыто за надёжным мысом и прочно стоит на двух якорях, а сам ты смотришь на взбесившееся озеро с гранитного валуна, который неподвижно пролежал на берегу миллион лет и пролежит ещё столько же, волны и ветер кажутся нестрашными. Даже интересно смотреть. Интересно, если знаешь, что тебе не надо выходить под парусом вон туда, на середину, где нет ничего, кроме свиста и дыбом встающей воды…
Впрочем, можно было и не выходить. Но ветер, плотный и душный, приносил с другого берега запах гари, а над зубчатой кромкой леса вставал желтоватым длинным облаком дым. Лес горел, и огонь, видимо, шёл к озеру широкой полосой. Он мог перерезать дороги. А на той стороне, на крошечном выступе берега, среди сосен и валунов, стояла жёлтая палатка.
Палатку не было видно отсюда, но ребята знали, что она там. Куда ей деться?
Утром, когда ещё не свистело так по-сумасшедшему, а дул нормальный ветер в три балла, «Капитан Грант» шёл курсом крутой бакштаг вдоль южного берега. Здорово шёл. Были поставлены все паруса, даже летучий кливер. Бурлила за кормой струя, трепетал под гафелем оранжевый флаг, а Митька-Маус сидел на носу и пел страшным голосом пиратскую песню: «Дрожите, лиссабонские купцы…»
Июльское солнце было ясное, вода синяя, почти как на море, а леса стояли спокойные и не чуяли беды.
Хорошо начинался первый долгий поход «Капитана Гранта». И только одно было плохо: несколько дней назад поссорились неразлучные Юрки. Что у них случилось, никто не знал. Ссорились они сдержанно: говорили друг другу «спасибо» и «пожалуйста», если делали что-то вместе, но друг на друга не смотрели. И если не было общего дела, тут же расходились.
Когда люди ругаются, обвиняют друг друга, можно во всём разобраться и помирить их. А если вот так, молча и спокойно?
Накануне похода Дед не выдержал:
— Да что у вас стряслось?! — заорал он. — Лучше бы уж разодрались! Всю душу измотали!
Юрка Сергиенко надул губы, ссутулился и отошёл в сторону. Юрка Кнопов угрюмо глянул на Деда и шёпотом спросил:
— Как это мы будем драться?
— Не возьму в поход, — в сердцах сказал Дед.
— Разве мы что-нибудь не так делаем? — по-прежнему шёпотом спросил Юрка Кнопов. Он и тут по привычке сказал не «я», а «мы».
Дед плюнул. А чуть позже сказал Кириллу:
— Чёрт с ними. Может, в походе у них всё наладится.
Кирилл кивнул…
Сейчас, когда шли вдоль берега, Юрки работали на подветренных шкотах стакселя и кливера. Хорошо работали — паруса, налитые ветром, стояли не шевелясь и не вздрагивая, хотя ветер был не очень ровный. Сидели Юрки рядом, но, как и прежде, было между ними молчание.
Кирилл стоял у штурвала, смотрел на них и думал, что так ссорятся, видимо, очень крепкие друзья. Продолжают любить друг друга, мучаются, а чего-то простить друг другу не могут… Но всё равно они счастливые. Все люди счастливые, у кого есть такая дружба. Ведь не навсегда же Юрки поссорились! Не может быть, чтобы навсегда…
Справа была открытая вода, слева — близкий берег. С берега долетел звонкий крик: