Колыбельная для брата (сборник)
— Не мучайте вы человека, пустите к рулю. Сохнет ведь…
Ребята добродушно смеялись и пускали. А потом уже и не смеялись…
«Капитан Грант» был в меру послушен и в меру капризен. Но Кирилл знал, когда и как закапризничает корабль. Он научился угадывать каждый его рывок, каждое шевеление. Знал, что можно требовать от «Капитана Гранта», а чего нельзя. Он чувствовал его, как живого.
Бывали моменты полного торжества, когда при хорошем ветре, кренясь и вздрагивая, «Капитан Грант» набирал скорость и делался послушен самому маленькому шевелению пальцев Кирилла. Тогда Кирилл сливался с парусником в одно существо. Нервы его будто врастали в штуртросы и натянутые шкоты. И словно по нему самому, а не по чёрной лаковой обшивке била тугая вода…
Наверно, так скрипач сливается со скрипкой, когда музыка захлёстывает его целиком, когда он сам становится музыкой.
Кирилл никогда не пел, стоя за штурвалом, но внутри у него всё пело…
Иногда Кирилл «испытывал нервы» у экипажа. На полном ходу он мчался к дощатому пирсу, грозя разнести его в щепки, и лишь у самого причала делал поворот. Паруса тяжело опадали, а «Капитан Грант» мягко подкатывал к мосткам округлым чёрным бортом с белой полосой.
Несколько раз Валерка и Алик не выдерживали и хватались за штурвал, чтобы отвернуть пораньше. Кирилл злился, а раз даже саданул Валерку локтем: что за манера лезть под руку рулевому! Валерка, к счастью, не обиделся, но Дед сказал:
— Грохнешь ты нас однажды, Кир.
— Не грохнет, — заступился Саня. — Он знает. А тренироваться на таких поворотах надо. Может быть, пригодится…
Потом в самом деле пригодилось.
Глава 7
От Кирилла Женя Черепанова сразу же отправилась в школу, чтобы сообщить, как выполнено задание. Или, вернее, не выполнено, потому что родителей Кирилла она не застала. И хорошо, что не застала. Что она могла им сказать? И как потом смотрела бы на Кирилла?
А с Кириллом разговор получился какой-то странный… и хороший. Вроде бы сердитый, а всё равно хороший. И кажется, Кирилл не обиделся на неё всерьёз. Значит, понял, что она не по своей воле…
А не всё ли равно ей, Женьке, понял он или нет? Очень обиделся или не очень? Он же ей совершенно безразличен. Подумаешь, Кирилл Векшин! И насчёт третьего класса она наврала. Почти… Мало ли что бывает в раннем детстве!
Она про него и не думала раньше. Вернее, думала очень просто: «Этот Векшин такой скромный и покладистый». А потом, сегодня: «Этот Векшин стал такой нахальный…»
А он не тихий и не нахальный. Оказывается, он гордый.
Ну, что же, она тоже гордая…
Женя знала, что Еву Петровну следует искать в биологическом кабинете, и поднялась на второй этаж. Школа теперь немного напоминала детский сад. Пёстрая, скинувшая форму малышня из продлёнки мельтешила в коридоре. С лестничной площадки её успокаивала трубным голосом старший воспитатель Тамара Гавриловна. Но в закутке, где находилась дверь кабинета, было тихо.
Женя поёжилась перед дверью. Биологический кабинет она не любила, хотя в нём всегда было светло и зелено. Не любила за многочисленные черепа, которые скалились с витрин. Звериные и человечьи. Особенно неприятной была витрина с шеренгой черепов, которые показывали происхождение человека: череп обезьяны, питекантропа, синантропа и так далее — до современного. И хотя черепа были гипсовые, добродушные и с неизменными самокрутками в жёлтых зубах (как самокрутки попадали в наглухо завинченную витрину, было многолетней школьной тайной), Женька всё равно старалась на них не смотреть.
А через верхнее стекло высокого шкафа улыбался скелет. Он будто говорил Женьке Черепановой: «Они гипсовые, но я-то настоящий. Гы-ы…» Он как бы намекал на её отдалённое будущее…
Женя проскочила кабинет и оказалась перед закрытой дверью лаборантской комнаты. Ева Петровна обычно сидела там. Женька хотела постучать и в этот момент услышала голоса: один незнакомый мужской, другой — Евы Петровны.
Мужчина говорил быстро и почти весело. А может быть, нервно. В голосе у Евы Петровны звучала вежливо замаскированная досада.
— …Я уже поняла. Вы и директору сказали то же самое.
— И могу повторить, — так же весело откликнулся мужчина.
— Не надо, — сказала Ева Петровна. — Мне всё понятно. Но я на вашем месте смотрела бы на вещи не так. Гораздо проще. И случись это с моим сыном, я бы ему…
— Я вас понял, — перебил мужчина. — Хотя, честно говоря, мне это странно слышать от учителя. Я ни разу в жизни сына пальцем не трогал. И, уверен, впредь никогда не трону. Подло это. Если я Кирилла ударю, мы же потом всю жизнь будем глаза прятать друг от друга.
«Отец Кирилла!» — поняла Женька. Можно было, пожалуй, уходить, но она словно приклеилась к месту.
— Вы всё же меня не так поняли! — заявила Ева Петровна.
— Неужели? Очень хорошо, если не так. А как я должен был понять?
— Я хотела сказать… ну, одним словом, если ученик виноват, родители вместе со школой должны воздействовать…
— Да, но в чём всё-таки виноват? Не могу же я всерьёз принять этот бред насчёт кошелька! Простите… Виноват, что не дал себя обыскать? Мне жаль тех ребят, которые дали… Виноват в том, что не хочет петь из-под палки?
— Мы готовим хор к районному фестивалю, а ваш сын совершенно не думает о чести школы!
Женька услышала шаги, словно человек быстро ходил из угла в угол.
— О чести? — спросил он. — О чести… А вам не кажется, что честь начинается с любви?
— Простите… с чего? — пролепетала Ева Петровна, а Женькины щёки почему-то стали тёплыми.
— С любви, уважаемая Ева Петровна. Не пугайтесь, объясню. Человек болеет за честь того, что ему дорого, что он любит. Я вот на своём заводе с ученика начинал, там меня человеком сделали, там у меня друзья, и я за честь завода — руками, ногами и зубами… А есть у нас на заводе случайные люди: им бы отработать смену — и домой. Работают неплохо, ну а дальше какой с них спрос?
— Так что же получается? Вы хотите сказать, что ваш сын — случайный человек в школе? Он здесь с первого класса…
Отец Кирилла вздохнул и, видимо, сел — скрипнул стул.
— Вы не обижайтесь, Ева Петровна… А впрочем, и обижайтесь — это, может быть, к лучшему… Мне кажется, здесь все у вас какие-то случайные.
— То есть? Я вас совершенно не понимаю.
— Я ведь в школе не первый раз. И с Кириллом говорил… Всё у вас на окрике. Не набрал макулатуры — запись в дневник, не пришёл на сбор — двойка, пробежал по коридору — хвать за воротник… Вот сейчас по школе шёл, а какая-то дама, весьма почтенная, кричит на первоклашек так, что окна, простите, вот-вот лопнут.
— Ну, что же, случаются и у педагогов срывы. Одно дело — красивые слова, а другое — ежедневная работа. И когда кругом тысяча человек, бывает порой не до тонкой педагогики. Вы не представляете наших трудностей.
— Трудности есть везде, — сказал отец Кирилла. — И при одинаковых трудностях одни люди работают хорошо, а другие, простите, не очень.
— Ну, спасибо. Значит, мы работаем «не очень». Почему бы вам не перевести сына в другую школу?
Отец Кирилла с усмешкой ответил:
— Вы так сказали, будто меня к стенке пригвоздили. Видимо, при таких словах многие родители восклицают: «Нет, мы совсем так не думаем, мы совсем не хотели…» Я извиняться не буду. И Кирилла переводить в другую школу не стану. Я ему особой жизни не хочу. Его переведёшь, а здесь-то всё равно ничего не изменится, в этой школе.
— Кстати, одной из лучших в районе…
— Ну что ж… Одной из лучших. Первое место займете на фестивале — станете ещё лучше. Никто ведь не спросит, сколько человек в хоре пели с радостью, а сколько под угрозой двойки.
— Я вижу, мы с вами не нашли пока общего языка, — со сдержанной печалью произнесла Ева Петровна. — Жаль. Всего доброго.
— До свидания.
Женя отпрыгнула от двери и сделала вид, что сию минуту вошла в кабинет. Из лаборантской вышел невысокий кругловатый мужчина, совершенно непохожий на худого, тонколицего Кирилла. Он рассеянно кивнул пробормотавшей «здрасте» Женьке и скрылся за дверью. Появилась Ева Петровна. Лицо у неё было такое, словно она узнала, что её класс уступил седьмому «А» первенство по сбору металлолома.