Колыбельная для брата (сборник)

Кроме того, именно Митька набрал для «Капитана Гранта» работников и матросов.
Когда Геннадий Кошкарёв отыскал на берегу Андреевского озера старую шлюпку и решил, что пришла пора осуществить давнюю мечту — построить маленький, но настоящий корабль, ему обещали помощь два взрослых приятеля. С ними Дед и перевёз шлюпку в город. Это было в конце прошлого лета. Осенью же один приятель начал писать кандидатскую диссертацию, а второй женился, и жена убедила его, что возиться с корабликами несолидно.
Тогда и пришёл на выручку Митька. Через своих приятелей он узнал, где в округе есть люди, неравнодушные к парусам. Привёл сначала деловитого Саню Матюхина, потом Алика Ветлугина и Валерку Карпова, выгнанных за случайные школьные двойки из кружка судомоделистов при домоуправлении (правда, там они строили модели катеров и понятия не имели, чем шхуна отличается от фрегата). От Алика узнали про корабль неразлучные Юрки…
И дело пошло, потому что мальчишки попались дружные, диссертации и женитьбы им не грозили, а строительство двухмачтового крейсерского парусника они считали вполне серьёзной работой, не игрушками.
Только один раз Кирилл видел, как Дед всерьёз рассердился на Митьку-Мауса. Это было в середине июня. «Капитан Грант», уже с надстройками и рубкой, почти готовый к спуску, стоял во дворе. Рядом лежали грот-мачта и бизань-мачта с надетыми вантами. Юрки на третий раз красили чёрной эмалью борта, Алик и Валерка привинчивали к белой рубке длинные иллюминаторы из оргстекла. Кирилл, Саня и Дед расстелили на траве главный парус — грот — и суровыми нитками обмётывали в парусине специальные отверстия — люверсы.
Митька сидел под высокой кормой, украшенной точёным узором, и покрывал оранжевой краской спасательный круг, который Дед хитрым путём раздобыл через завком. Красил, конечно, не только круг, но и себя.
Насмешливый Валерка покосился на Митьку и громко сказал:
— Опять будет Деду вечером работа — Мауса отскребать.
Митька сообщил, что, если Валерка не умолкнет, отскребать придётся их двоих. Причём Валерку больше.
— Не догонишь, — сказал Валерка. — Ты всё равно к краске прилип, не отклеишься.
Митька-Маус вскочил и с грозным кличем помчался к ехидному Валерке. Тот пустился через двор. Митька запнулся за Дедовы ноги и полетел на парус. Он успел по-кошачьи извернуться в воздухе, упал не на парусину, а рядом, но правой рукой всё же врезался в верхнюю часть грота. И отпечатал свою ладонь.
Вот тут-то Дед помянул всех морских и сухопутных чертей, обозвал Мауса балбесом и разгильдяем и мрачно посоветовал ему собирать чемоданчик, чтобы ехать в пионерский лагерь. В этот лагерь Митьку активно пытались сплавить родители.
Митька молчал и отчаянными глазами смотрел на чёрное дело своих рук. Точнее, на оранжевое дело. Потом тихонько заревел.
Сначала все ужасно опечалились. Масляную краску до конца не отскрести и не отстирать, значит, нужна заплата, да ещё с двух сторон: оранжевая лапа Мауса проступила сквозь парусину.
И вдруг Кириллу пришла в голову счастливая мысль:
— Слушайте, а ведь у яхт всегда есть знаки на парусах! Всякие эмблемы! Пускай у нас будет знак руки.
— В честь чего это? — хмуро спросил Дед. — В честь этого обормота?
Но было уже ясно, что мысль подходящая.
— Это будет означать, что мы всё сделали своими руками, — разъяснил Алик Ветлугин.
Они в самом деле почти всё сделали сами, если не считать дырявого старого корпуса шлюпки. Но и его пришлось приводить в порядок: менять доски обшивки, обдирать, олифить, шпаклевать, шкурить, красить… И паруса выкраивали сами, только сшивать на машинке помогала Митькина мама, которую ребята почтительно называли Надеждой Николаевной. А сам Митька добросовестно исколол иглой все пальцы, пришивая к парусным кромкам пеньковую верёвку — ликтрос. И, вспомнив про это, все решили, что будет даже справедливо, если Митькина ладонь навеки останется на парусине.
Дед проворчал, что только чудо спасло бестолкового Мауса от ссылки в лагерь «Весёлые Ключи». Все понимали, что угроза была липовая, но торжественно поздравили Митьку. Потом Дед поаккуратнее прорисовал на парусине Митькину ладошку, обвёл её оранжевым кругом, а к этому кругу присоединил острые лучи.
Получилась ладонь в солнышке. Так и появилась эмблема «Капитана Гранта».
В тот вечер с делами управились поздно, и Дед сказал:
— Кир, ночуй у меня. Завтра с утра опять работа.
Кирилл сбегал к автомату и позвонил домой. Мама разрешила: у Векшиных гостила бабушка, она вместе с мамой нянчилась с Антошкой, и без помощи Кирилла могли обойтись.
Остальные позавидовали: им тоже хотелось ночевать у Деда. Кроме Кирилла все жили близко, поэтому быстренько сгоняли домой и отпросились.
Улеглись в сарае, где недавно стоял «Капитан Грант». Дед притащил кучу старых пальто и одеял. Утроили постели и думали, что будет весёлая ночь с болтовней, страшными рассказами и шутками.
Но утомление сразу дало себя знать. Алик успел рассказать только одну короткую историю про сиреневых марсиан и засопел в начале второй. Остальные тоже притихли.
Кирилл не спал. Усталость ровно гудела в каждой жилке. Горели от солнца плечи, тихонько ныли исколотые пальцы, но это было не страшно и даже приятно. Пахло сухой травой, тёплым деревом и краской. Тихонько посвистывал носом отмытый Митька. В полуоткрытой двери светилось закатное небо. Кирилл слышал, как во дворе возится с железным корытом Дед. Потом к нему подошла Надежда Николаевна.
— Улеглись морские волки? — спросила она.
— Спят уже. Умотались.
— А Митя как?
Кирилл услышал, что Дед усмехнулся:
— Как всегда: носом в коленки и досапывает.
— Спасибо тебе за Митю, Гена.
— Да ну, что ты… — растерянно откликнулся Дед. Помолчал и вдруг сказал: — Это тебе спасибо, Надюша.
— Господи, мне-то за что?
— Да вот так… Лучше мне с ним. Теплее, что ли…
— Теплее… Зато и хлопот сколько… Безалаберный он.
— Митька как Митька. Он боевой. Видишь, помог мне экипаж набрать.
Надежда Николаевна тихонько засмеялась:
— Мало тебе одного хулигана…
Дед, кажется, тоже засмеялся. Потом сказал немного удивлённо:
— Никогда не думал, что с ребятишками свяжусь. Ещё в школе комсомольское поручение давали вожатым быть у пятиклассников, так я как от чумы… Хоть режьте, говорю, а не буду. А теперь вон целое семейство.
Надежда Николаевна вздохнула и тихо (Кирилл еле расслышал) сказала:
— Своего тебе надо, Гена.
Дед промолчал и так же тихо ответил:
— Чего теперь об этом…
— Никак не пойму, что у вас получилось с Катей… Она же тебя любила.
— Жалела, — хмуро сказал Дед.
— Жалость без любви не бывает. Если и жалела, что плохого? Почему говорят, что жалость — это обязательно обидно?
— Да она себя жалела. И гордилась… Такая великодушная: за калеку вышла.
— Генка, да ты дурак! — как-то по-девчоночьи, тонким голосом воскликнула Митькина мама. — Ты же всё сам придумал! Ну, что такого страшного с твоей ногой!
— Да я не про ногу, а вообще… Про неудачи. Она думала, что из меня знаменитый кинематографист получится, а всё не так…
— А ты не мучайся. Всё у тебя ещё впереди.
— А я и не мучаюсь, — сказал Дед. — Это с виду у меня жизнь сейчас растрёпанная, а на душе спокойно, честное слово… Видно, сам не знаешь, где чего найдёшь. Ну, вот кто поверит, что может быть такая радость: ходить в темноте между мальчишками, слушать, как дышат, укрывать получше…
— Я поверю.
— Ты сказала: своего надо. Конечно… Только знаешь, этих я бы всё равно не оставил. Сперва думал: просто работники, экипаж, чтобы с кораблём управляться. А вышло, что главное не корабль, а они.
— Хорошие ребята, — согласилась Надежда Николаевна. — Славные… Только вот этот, тощенький такой, светлоголовый… Кирилл, да? Непонятный какой-то.
— А что непонятного? — настороженно спросил Дед.
— Не знаю. Диковатый, что ли… И немного беспризорный.