Высшая степень обиды (СИ)

– Почему я так ненормально боюсь, мама, а? – нейтрально поинтересовалась я дрожащим голосом, опять промокая потные ладони.
– Потому что пока еще жила надежда, – глухо ответила мама, сидя на стуле и так же гипнотизируя письмо.
– На что это? – уточнила я.
– На чудо – на что еще? Читать будешь? Или трястись?
– Потрясусь еще немножко… слегонца так. Это уже не заставлять себя, мама, это называется – насиловать! На фиг мне это надо? – с надеждой взглянула я на нее, оторвав взгляд от конверта.
– Да-а-а… жуткое дело, – передернула она плечами, тоже отворачиваясь от стола: – Непонятное ощущение, мистика какая-то – все волоски дыбом. Отложи пока. Почитаешь, когда станет невыносимо терпеть… как пытку, или станет все равно.
– Ты тоже чувствуешь? Ну, одно дело – я, но зачем же я буду пытать тебя, мама? Нужно читать, – вдруг решилась я и аккуратно разрезала край конверта ножом.
  
Глава 27
 
Как-то… странно мокрые ладони… не замечала раньше такого. А чего, собственно, я так боюсь? Не Витю же? Это уже смешно… Мы вместе двадцать лет и было до фига всякого – и обижали друг друга и ругались… выясняли отношения, спорили, приходили просто к соглашению или к пониманию и потом обязательно мирились. Но никогда… никогда он или я не обижали друг друга умышленно. Не умышляли этого – оскорбить или обидеть. Иногда оступались и ошибались, до конца изучая друг друга, постигая самые глубины своих не самых легких, чего уж там… характеров. Жили. Как могли и умели. Но злого умысла точно не было.
Так чего я боюсь сейчас? В его письме не может быть ничего такого, что оскорбит или унизит меня. Сделает больно... это может быть, но только куда уж больнее? Я сама себе надумала такого… страшнее всего возможного в разы.
– Читаем? – улыбнулась я маме и развернула письмо. Знакомый почерк – крупный, размашистый. И будто бы запах… или кажется? Легкий, сухой, знакомый… я поднесла листы ближе к носу. Буквы расплылись, все равно ничего не видно… и я прикрыла глаза, осторожно втягивая в себя воздух…
Мама кашлянула – отвлекла. Я оглянулась и посмотрела, как она уходит на кухню, бормоча под нос:
– Горло… Воды, наверное…
Ничего… мне даже проще так – одной. Ну… обреченно вздохнув, двумя руками подняла я исписанные листы перед глаза…
«Зойка, Зойка, Зойка моя… моя Зойка! Что же ты не веришь моим словам, родная? Мое к тебе доверие безусловно и стопроцентно. И тот поцелуй на пирсе с давно влюбленным в тебя Зацепиным, это его порыв – не твой, я знаю. Знаю, что ничего у тебя не может быть с твоим лечащим – так быстро не может – я знаю тебя. А ты в мою любовь не веришь… всем нашим годам не веришь. Мне и правда казалось, что это слово обесценилось и звучит избито и дешево: люблю мороженое, люблю собак, люблю тебя… Его и правда почему-то трудно было сказать, неловко. Может, еще казалось, что это не то, потому что у меня все намного серьезнее и глубже, фундаментальнее. Неужели ты не чувствовала?
Я спасался этими письмами, Зоя, каждую свободную минуту шел в свою каюту и писал, писал… Здесь только выжимки – совсем немного, но что-то я смог, наверное. Препарировал себя... обдумал и проанализировал каждый поступок, каждый шаг, каждое слово – все, что привело к такому финалу. Попытался понять сам и постараюсь объяснить тебе.
И хорошо, что ты сожгла то письмо. Там была сплошная паника и вопли – первый раз в жизни я сходил с ума от страха. А тебе нужна не истерика, а объяснения – спокойные и честные. И максимально подробные, потому что возвращаться для уточнений было бы не просто тяжело... Недоговоренностей остаться не должно.
И хорошо, что ты загнала меня в черный список, правильно удалила все свои аккаунты – все равно связно и верно объяснить что-то я смог бы только вот так – на бумаге, хорошенько обдумав. Потому что каждое слово сейчас важнее важного, а оратор из меня еще тот... А еще – просто не повернулся бы язык озвучить то, что я напишу сейчас. Прости меня за это, Зоя.
Для меня нет никого дороже тебя, и вообще никого нет, кроме тебя. И не будет – я это знаю. Но сейчас важнее – кто для тебя я? Нужен еще или нет? Сможешь ты или не сможешь перешагнуть через то, что увидела? И через то, что сейчас скажу. Все зависит от твоего решения. Потому что измена была, Зоя, она была. Но если есть для меня малейший, микроскопический шанс… просто дочитай до конца – я здесь попытаюсь объяснить. Не оправдаться, а именно объяснить – подробно, поэтапно, больно… мне и тебе тоже. Читать будет больно, писать – больнее в разы, поверь. Давай ты все-таки попробуешь?
 
Ты все еще здесь – со мной, Зойка моя?
Верю и не верю. Прислушиваюсь, будто спросил вслух и ты меня слышишь. Если еще читаешь, то это уже много – после слов, что измена была. Это уже шанс… Только дочитай на этот раз, прошу тебя – очень сильно прошу!
Все началось в отпуске, когда мы с мальчишками поехали поступать. Пашка обещал, и вдруг отпустили меня. Там были сплошные нервы, но все равно это был праздник – целый месяц свободы от службы, возможность отвлечься, пройти по всем любимым местам, увидеться с кем-то из друзей. Переживания за мальчишек, встречи с ними возле КПП – они в форме, смешные, а каждый пройденный экзамен для нас – праздник. Но ты знаешь – я звонил. Домой сорвался с фейерверками в голове! Наша с тобой общая радость, подъем какой-то душевный… мне трудно описать. Такая бездумная эйфория – не мое, а тут накатило. И многое стало видеться по-другому, более благостно, что ли? Или снисходительно.
Эта Сысоева… ее непревзойденная наглость с самого начала вызывала чувство сродни непонятному восхищению. Потому что наглость беспримерная и абсолютная – без краев и границ.
В июне мы проходили мед.комиссию всем экипажем и еще тогда она стала липнуть ко мне. Не понимала пресекающих взглядов, не слышала слов, а ей сказано было и не раз – и деликатно и резко… нужно было при всех и матом! И то… уверен – все равно божья роса в глаза, она непробиваема, непреклонна в своем движении к цели. Это даже вызывало что-то вроде странного уважения – такая тупая целеустремленность. Невозможно передать словами, Зоя.
Я уже забыл о ней, но когда вернулся, она снова замаячила. Не буду описывать каждый ее финт, но я сделал глупость – был в хорошем расположении духа и сдуру позволил себе понаблюдать этот театр абсурда. Глупо, по-идиотски, тупо, бессмысленно, но непреклонно она шла к своей цели – совершенно прозрачной и не нужной мне. Может сложиться впечатление, что мы пересекались каждый день – нет. Четыре раза за тот месяц. Я успевал подзабыть о ней и решить, что успокоилась, наконец, но нет… Такое впечатление, что она караулила на входе, жила у двери, будто знала о моих приходах.
В тот день мы с доктором пришли подписать экипажу выход. Поднимаясь по лестнице к Пашке, опять увидел ее впереди и понял, что все – хватит, надоело! И тут же решил – вот сейчас все и будет. Сейчас я опущу ее ниже ватерлинии, окуну в дерьмо по самые ушки. С такими, как она, нужно только так – мордой, потому что все остальное было уже испробовано и просто не воспринималось ею. Это я уже выяснил – наблюдал ее с почти научным интересом, как редкую зверушку. А не нужно было. Нельзя было ничего этого. Заложить ее Пашке – и все!
У меня не было тогда четкого сценария, а был такой… глупый энтузиазм, готовность и подъем душевный. Дать ей последнее слово было не моей инициативой – она потянула меня за руку в ближайшую дверь.
Я шагнул за ней... Голову сломал потом, соображая – какого хрена? Первое – я уже настроен был на окончательное действие, правда – с участием Пашки. Второе… все-таки неожиданно – вошел в отделение, а она ждала под дверью и палата рядом. Вырываться и отталкивать? Даже сейчас не стал бы – это странно… и бог с ним. Дальше… все-таки, наверное, неосознанное желание взглянуть – что на этот раз? Даже не желание, а ожидание очередного «шедевра» в ее исполнении. Но самое главное – я был абсолютно уверен в себе и помнил про дерьмо и ушки. В нем и оказался...