Высшая степень обиды (СИ)

Конечно, не случилось – просто лодка стала стремительно проваливаться книзу носом в глубину. А там действительно – секунды до точки невозврата, когда уже не спасет никакой пузырь в нос. И понятно, что времени испугаться просто не было – верю. И что они все просто делали свою работу – отмечали толщину течи, следили за приборами, стояли на рулях, ожидая приказа. Ничего же страшного! Просто отмечал потом второй День рождения, а так…
Потом командиром стал он. И уже он отдавал команды, которые спасли корабль – третий День рождения Усольцева. Он умел принимать решения, не колеблясь – на службе и в жизни. Там это было необходимо, а в обычной жизни стало его натурой – принимать только твердые и взвешенные решения. И сейчас оно тоже не могло быть другим, просто он выбрал не меня. Выбрал и написал об этом. Ему сейчас плохо, наверное, и он чувствует свою вину, но если там накрыло хотя бы на десятую долю, как нас тогда… от этого просто нет спасения.
Я приму это – а куда, собственно деваться? Но при этом останется целой хотя бы моя проклятая гордость. Потому что, даже если и не любил, то уж хотел – точно, а еще считался со мной и уважал меня. Нет, в одну воронку точно не может… это просто немилосердно…
– Зая… ты не уснула? – поскреблась в дверь мама, – пошли чай пить, с кусочком сахара. У меня завалялась пачка рафинада.
– А чайная ложка разве не то же самое? – выпуталась я из флисового кокона.
– Не задумывалась как-то, но всегда можно взвесить. А давай лучше пускай загадка будет…
Мы легко болтали, пили чай, а потом пошли к Тасе. Мама натянула на меня большой синий халат и шапочку на голову. И уже сверху – косынку.
– Пахнет мною, она не испугается.
– А если испугается?
– Отступит в сторону, хлестнет хвостом или дернет ногой. У меня выбила когда-то подойник с молоком.
– Ничего себе… – села я на маленький стульчик под боком у Таси. Она повернула голову и покосилась на меня.
– Давай… помой ей вымя, ты видела – как.
Вымя я вымыла, это было несложно. Промокнула чистым полотенцем и намазала руки специальным кремом. Тася жевала сено.
– Мам, а зачем ты даешь ей сено? – шепотом поинтересовалась я, – она же весь день траву жрала?
– Жалко тебе? Давай… пробуй, как я показывала.
Хвостом по спине пару раз я таки получила и не сказать, что это было совсем не больно. Еще пару раз Тася переступила на месте, отходя от меня, и пришлось подтаскивать за ней стульчик. А потом как-то наладилось – я нашла удобную позу, упираясь ей в бок головой, и наловчилась не дергать, а поэтапно сжимать соски пальцами и ладонью. Молочные струйки зазвенели о дно и стенки подойника. Они падали под углом одна к другой и взбивали молочную пенку в ведре.
– Руки устали, может – все? – спросила я с надеждой.
– Давай я закончу. Ты справилась лучше, чем я первый раз.
Теплое молоко из-под коровы имело совсем другой вкус, чем охлажденное. Я думала, что не смогу его пить. Но когда мама процедила его через много слоев марли и поставила передо мной кружку, взяла ее в руки.
– Будешь пить теплое молоко, можешь не есть хлеба, – пообещала мама, – но со свежей корочкой оно вкуснее… и с жидким медом, если макать. Пей. Я сделаю из тебя человека.
– Делай... А давай мальчишкам похвастаемся? – надумала вдруг я.
Мы говорили с ними по громкой связи, перебивая друг дружку. Обсуждали в основном эту единственную новость и ржали над ней вчетвером... Само собой, гвоздем программы была я – доярка.
  
Глава 18
 
– Зоя… – негромко раздалось из-за спины.
Я подняла голову, снимая с пальца окровавленную ватку – ранка уже затянулась. Посмотрела на Артема… Какой все-таки взрослый мужик уже – даже дико, честное слово. Как меняют нас годы… А в нашем случае это особенно наглядно – будто кадр сменился и – хоп! Из семнадцати в почти сорок. А ведь половина жизни прошла... необычное чувство, странное. И сам Бокарев тоже странный – не снимает белый халат, даже выходя из кабинета на территорию. Антисанитария сплошная.
 
– Мне нужно кое-что сказать тебе…
– Я просила тебя держаться на расстоянии, – напомнила я ему нейтральным тоном, – объяснила, что мне неприятно с тобой общаться.
– Давай… клюй меня, Зойка, кусай, грызи, жаль! А мне только легче станет, веришь? Я не на разборки… это о твоем лечении.
– Говори, – поднялась я с диванчика и направилась к выходу. Коридор был длинным, в стенных нишах между кабинетами напротив окон были устроены мини-садики – с камнями, крохотными фонтанчиками и кучей зелени. Он помешал мне помедитировать на все это. И вообще… то ли раздражал, то ли просто нервировал.
– Давай сейчас сходим и пообедаем – я приглашаю. Здесь кормят просто, но качественно, – уже очень сильно наглел Бокарев.
– Я давно простила тебя и забыла, Артем, не парься ты так! – вырвалось у меня с досадой.
– Спасибо… – как-то отстраненно поблагодарил он и уточнил: – Но сейчас я не об этом. И проголодался. Не хочешь обедать, поговорим здесь.
И свернул к ближайшей лавочке, присел на нее и с ожиданием уставился на меня. Я молча села рядом.
– Я не согласен с Токаревым по поводу гликемии. Уровень мог снизиться разово, а он любит перестраховаться. В ранних твоих анализах уровень глюкозы был в норме. Безуглеводная диета, нервные расстройства… могут привести к снижению, особенно на фоне сильного стресса, потери веса.
– Это все обо мне. Что ты предлагаешь? – вздохнула я. Все так – хлеб и сахар это углеводы, а псих я, наверное, уже хронический. И стресс тоже имел место – в десятку!
– Вмешиваться некорректно, я просто заберу тебя у Токарева, – резко обернулся он ко мне, – он назначил тебе тест на толерантность к глюкозе. Возможно, планирует капельницы. Гликемия пока не подтверждена – только эпизод. Пока что попринимаешь глюкозу перорально. Носи с собой плитку настоящего, хорошего горького шоколада, съедай кусочек, когда накатит слабость или закружится голова. Это, как скорая помощь. Я подробно расписал тебе питание. Пока исключи сахар, белый хлеб…
– Он тоже говорил про шоколад, и я решила, что нужно понемногу есть сахар.
– Давай, сейчас ты не будешь решать? – смотрел он на меня в упор, – а будешь делать, как скажу я. Ничего страшного с тобой не происходит и срочно спасать тебя не нужно. Сейчас я руководствуюсь исключительно принципом – не навреди.
– Что мне нужно сделать? – согласно кивнула я.
– Я подойду к нему сам, и скажу, что ты согласилась наблюдаться у меня. Выглядеть буду, конечно, не самым лучшим образом, но это мелочи. Совру что-нибудь. Ты согласна?
– А что мне остается? Но ты меня обрадовал. Еще одной болячки совсем не хочется. Я гуглила… все там безрадостно и сложно с этой гликемией, и перспективы – так себе. Спасибо, Артем.
– Пока не за что. Будем смотреть – что там у тебя сегодня. Возможно, прав он, а не я, – пожал он плечами, – хотя – не думаю.
– Ну, я пойду? У нас с мамой после обеда еще косметика, – засобиралась я.
– Тебе не косметика нужна. Вот чуть поправиться определенно нужно – для здоровья.
– А от глюкозы… перорально меня не разнесет? – надумала вдруг я. Вспомнила, как рассказывала мама – сразу после родов она ползала по стеночке. Тогда ей влили чью-то кровь и поставили капельницу с глюкозой. А когда выписали через неделю, то она не влезла в свою одежду – пришлось срочно покупать на два размера больше.
– Нет, – улыбался он, – разве что чуть-чуть. Ты посвежеешь и станешь чувствовать себя лучше – исчезнут слабость и сонливость.
– Слушай, а пошли обедать, – вдруг решилась я. С души будто камень упал. Отсутствие еще одной болячки – исключительно замечательная новость, а с ними у меня последнее время...
 
Я доложила маме, что у меня разговор и обедаю я в санаторном кафе, на что она невнятно буркнула и отключилась.
Кафе находилось у пруда под все теми же ивами, только огромными и старыми. Серые монументальные стволы с потрескавшейся корой, длинные тонкие плети веток, достающие до воды, сама вода прямо перед глазами – хорошее место и знакомое еще с детства. Артем огляделся, прошелся взглядом по моей одежде и ногам, и предложил: