Эльфийские хроники (сборник)

 
 
«Битх эгле эорла гехвилкун,
 
Тхонне фаестлике флаеск онгиннетх
 
Хеав колиан, хрусан кеосан
 
Блак то геббедан, бледа гедреосатх,
 
Винна гевитатх, вера гесвикатх».
 
 
 
«Прах страшит благородных воинов,
 
Когда плоть начинает остывать,
 
 
 
И тело выбирает землю
 
в качестве мрачной подруги по постели.
 
Прекрасные фрукты падают,
 
Радость увядает, обещания нарушаются».
 
 
Ллиана стояла в позе праха — стояла, расправив плечи, закрыв глаза, раскрыв ладони и держа руки согнутыми в локтях слева и справа от своей груди. Это была руна смерти, это была самая последняя руна, представляющая собой древнее заклинание, которое она, Ллиана, будет снова и снова повторять до тех пор, пока ей позволяют петь. Ее пение стало слышно на весь лагерь: оно заглушало стоны казненных, рычание хищников и гул солдатни.
Выстроившиеся ранее в цепочку омкюнзы уже разошлись по своим шатрам, и большинство из них уже легло отдыхать и уснуло, даже не отдавая себе отчета в том, что голос эльфийки следует за ними даже в их сне.
Однако разошлись не все.
Стоя неподвижно на краю дороги, сотни эльфов слушали эту — доносящуюся издалека — песнь, от которой у них сжималось сердце, словно от какого-то давнишнего воспоминания. Вплоть до шатра командира омкюнзов везде воцарилась тишина: разговоры стихли, движения замедлились.
— Скажите ей замолчать или же начать петь что-нибудь другое! — неожиданно воскликнул гоблин, не сумев удержать себя в руках.
Махеолас отреагировал не сразу. Пение Ллианы очаровало его так же, как и всех остальных существ, находящихся в лагере, и повлияло на него настолько удручающе, что к его горлу подступил ком, а к глазам — слезы.
— Вы правы, — прошептал он.
А затем он громко крикнул:
— Хватит! Иди сюда, рабыня, и не произноси больше ни звука!
Когда Ллиана зашла в шатер, Кхук уставился на нее сердитым взглядом и смотрел на нее до тех пор, пока она с покорным видом не уселась рядом со своим хозяином. Покачав затем сердито головой, гоблин одним махом опустошил свой бокал.
— Песнь эльфов! — пробурчал Кхук. — Их колдуньи приходят на поле боя и вопят так, что можно сойти с ума. Вот и она сейчас тоже!
— Нет такой песни, которую не смог бы заглушить Луг, — ответил Махеолас, не глядя на гоблина.
— Несомненно…
— Но вы правы, в этой песне есть кое-какая сила, и я почувствовал ее так же, как и вы. Вот почему Повелитель проявляет большой интерес к вашим омкюнзам: у каждого из наших народов имеется частичка изначальной силы богов, которая была разделена по всей земле — в том числе и среди несовершенных рас. Продемонстрируйте нам, что эта сила может быть использована. Продемонстрируйте нам, что люди, орки, эльфы и гоблины могут быть собраны в единое войско, которое будет сильнее любого другого войска! Если вы сумеете их объединить, весь мир будет принадлежать нам — не для того, чтобы мы его разрушили, а для того, чтобы создать единый народ. Народ детей Луга!
— Я готов выполнять ваши распоряжения, господин Маелвас…
— Завтра я выберу десятерых из ваших воинов. Какое из укреплений карликов находится ближе всего отсюда?
— Агор-Дол, — ответил, не задумываясь, Кхук. — До него — два дня пути… У длиннобородых там имеется дюжина сторожевых башен, расположенных вдоль горного хребта, и у них там подготовлены сигнальные костры, при помощи которых они передают известие о том, что на них напали. Одну из таких башен вполне можно захватить, но когда подходишь уже ко второй, на тебя обрушивается все воинство этой горы. Кроме того, почти на каждой скале поджидает какая-нибудь ловушка…
— Вполне хватит и одной башни. Распорядитесь, чтобы нам предоставили проводника. Мы выступим на рассвете.
 
Кхук в течение некоторого времени молча смотрел на Махеоласа с таким видом, как будто хотел еще что-то сказать.
— В чем дело? — спросил Махеолас ледяным тоном. — Вам что-то не нравится, командир?
— Да нет… Все в порядке. Я отдам необходимые распоряжения.
Он поднялся и вышел из шатра, а Махеолас наклонился над поставленными перед ним блюдами с мясом и фруктами. Он небрежно бросил яблоко Ллиане — так, как бросают кость собаке, попрошайничающей возле обеденного слова. И Махеолас, и Ллиана невольно вздрогнули, когда снаружи донесся оглушительный голос Кхука. Им обоим на мгновение показалось, что их сейчас схватят и казнят, однако гоблин всего лишь стал отдавать распоряжения, о которых он только что говорил Махеоласу.
— Это все, что я могу сделать, — прошептал Махеолас, не глядя на Ллиану. — У тебя есть время до завтра для того, чтобы найти своих эльфов. Большего времени на поиски у нас нет.
— А в нем и нет необходимости, — ответила Ллиана.
Махеолас посмотрел туда, куда она показала взглядом, но, несмотря на факелы и светильники, разгонявшие темноту, ничего не увидел. А вот глаза принцессы Элианда — глаза эльфийки — позволяли ей прекрасно видеть и ночью, и она заметила, что на расстоянии броска камня от шатра Кхука сидит на корточках менестрель Гамлин. С его уст не слетало ни единого слова, однако он знал, что Ллиана сможет читать по его губам, если он станет говорить беззвучно.
— Они уже здесь.
  
11
 
По воле повелителя
 
Он услышал, как они приближаются, когда они были еще далеко. Морврин стоял на толстой нижней ветви, прижавшись телом к стволу дерева (его муаровые одежды сливались с листвой). Держа лук наготове, эльф наблюдал за отрядом, следующим к тому месту, где он расположился. Он узнал издалека приземистый силуэт и черную кольчугу молодого рыцаря Лео Грана Кармелида — того, который повстречался ему в Лоте и который проводил его там в королевский замок. При виде этого воина у эльфа на душе стало спокойнее, потому что со всеми остальными он предпочел бы не встречаться: отряд состоял из полудюжины солдат, некоторые из которых были лучниками, а вели их два краснолицых рыцаря — толстых, насупленных, неуклюжих в своих доспехах из железа и кожи… Морврину подумалось, что уж слишком много воинов сопровождают посланца короля людей, если учесть, что он, Морврин, находится всего лишь в нескольких милях от укреплений Лота.
Кого они боятся? Монстров или его, Морврина? Монстры находились далеко отсюда, в нескольких днях езды верхом. Но с какой стати им опасаться его, одиночки, находящегося в незнакомых для него землях, которые представляли собой огромные луга и распаханные поля? Да, еще и леса, представленные рощами (которые только человек — но никак не эльф — мог бы назвать лесом), изрезанными широкими просеками? Именно в одном из таких «лесов» расположился король Элианда. Ожидая послания эльфов, Морврин не мог уйти куда-нибудь подальше. После того как сокол принес ему весть о том, что эльфы согласились на союз с людьми, король Кер, несомненно, примет его со всеми возможными почестями. Однако идея этого союза, к которому он сам и призывал своих сородичей, теперь навалилась тяжким грузом на его плечи и его душу. Ночью, когда он спал, ему то и дело снились сцены из битвы, произошедшей в Каленнане. Перекошенные от ярости физиономии орков, забрызганные кровью папоротники, крики, трупы, кроткий взгляд Арианвен, постепенно ослабевающей и в конце концов навсегда закрывшей глаза…
Морврин уже много дней провел в одиночестве, и появление этих людей вроде бы должно было его обрадовать. Однако они почему-то старались двигаться бесшумно (бесшумно с точки зрения людей, потому что он, эльф, услышал звуки их продвижения издалека), на расстоянии в несколько шагов друг от друга, образовав шеренгу — так, как будто проводили облаву, — и подобное их поведение смутило Морврина. Таким вот образом в гости не ходят. Даже у людей…