Эльфийские хроники (сборник)

Омкюнзы.
Они, вопреки ее предположениям, представляли собой не несколько сотен наемников, а гораздо бóльшую силу, собранную в этой котловине, окруженной горами с крутыми склонами и голыми холмами. По мере того как Махеолас, Ллиана и сопровождающие их орки спускались с одного яруса на другой все ниже и ниже, шум, исходящий от этого военного лагеря, становился все более громким. На его общем фоне можно было различить какой-то грохот, звуки рожков, жуткое рычание, бряцание оружием. Со стороны даже казалось, что внизу, в котловине, идет какая-то ужасная битва.
И затем она увидела их.
Вдоль дороги на длиннющие колья были нанизаны тела людей, карликов и эльфов. С них стекала по кольям кровь. Многие из этих несчастных все еще шевелились, издавая жуткие стоны (особенно когда их начинали клевать вороны). Некоторые тела уже превратились в полуразложившиеся и истерзанные вороньем останки, которые скоро должны уже были рухнуть к основанию своего кола, возле которого уже лежала груда костей — костей тех, кого казнили еще раньше.
Для солдат Кхука это был самый обычный день — день, состоящий из суеты, толкотни, шума, ужаса.
Когда Махеолас, Ллиана и сопровождающие их орки наконец-таки спустились в котловину, Ллиана случайно оказалась совсем рядом с Махеоласом и их взгляды на мгновение встретились. Она при этом не заметила в выражении его глаз даже и следа той надменности и грубости, которую он наглядно продемонстрировал некоторое время назад.
— Доверяй мне, — прошептал Махеолас. — Они — там.
Эльфийка ничего не ответила. Он повел ее дальше сквозь окружающий их враждебный хаос. Махеолас шел вслед за своими телохранителями-орками с абсолютно спокойным и самоуверенным видом, который — в очередной раз — удивил Ллиану. Голые ступни эльфийки при каждом ее шаге погружались в жижу, заполняющую глубокие выбоины на дороге и похожую на густое черное масло с сильным неприятным запахом. Все вокруг было покрыто этой жижей — в том числе низкорослая трава и кустарники, представлявшие собой редкие островки еще сохранившейся здесь растительности. Иногда эта жижа образовывала большие лужи. Какие-то орки, пригибающиеся к земле и одетые не лучше рабов, зачерпывали эту жижу из таких луж в кувшины из обожженной глины.
Была ли эта жижа тем маслом, которое монстры использовали в лампах для освещения своих подземных логовищ и при помощи которого они подожгли лес во время их битвы с эльфами Элианда?
— Это черное масло… — прошептала Ллиана на ухо Махеоласу. — Именно его они жгут, да?
— Это нефть, — прошептал в ответ Махеолас.
Орки загружали кувшинами с этой жижей целые повозки и отправляли их в Нарагдум. Ллиана увидела полдюжины таких повозок, аж прогибающихся под тяжестью груза черной жижи. Несмотря на неискоренимый страх, который вызывал огонь у каждого эльфа, Ллиана мысленно представила себе, какой огромный разгорелся бы костер, если взять и поджечь такую вот груженую повозку. От нее могли бы загореться одна за другой и находящиеся рядом нефтяные лужи, и затем всю долину охватил бы огонь…
Ход ее размышлений был прерван неожиданной остановкой и раздавшимися где-то перед ними громкими голосами. Они, оказывается, уже подошли к воротам, охраняемым группой облаченных в доспехи орков. Воины преградили им путь. Слева и справа тянулся насыпной вал с частоколом — а точнее, с тем, что от него осталось. Воины в доспехах из железа и кожи — черные, как ночь, — привязывали к верхушкам бревен длинные веревки и, с силой дергая за них, валили частокол целыми пролетами. Таков был приказ Кхука.
— Ну, вот мы и пришли, — прошептал Махеолас, не глядя на Ллиану. — Это лагерь новобранцев… Твои друзья находятся где-то тут. Но ищи их здесь уже сама.
Телохранители Махеоласа стали о чем-то шумно переговариваться со стражниками у ворот, а затем крики стихли, и один из орков, охранявших ворота, куда-то ушел и вскоре вернулся с лошадью — первой лошадью, которую Ллиана увидела за довольно долгое время. К ее удивлению, Махеолас без малейших колебаний вскочил в седло. Эльфы в ту эпоху не ездили верхом на лошадях, и лишь немногие из них понимали язык этих животных, которые были для народа леса диковинными существами, о которых ходили легенды. Согласно древним эльфийским сказаниям, табуны диких лошадей, которые паслись в пределах Элианда, вдали от заселенной людьми равнины, были рождены из моря и ветра. Некоторые считали их вестниками богов, и ни один из знакомых Ллиане эльфов не отважился бы к ним подойти. А вот Махеолас уселся в седло без малейшего страха, и, когда он потянул за цепь, чтобы Ллиана подошла поближе, страх, испытываемый ею перед лошадью, вызвал у него искреннее удивление.
 
— Держись поближе ко мне, рабыня! — крикнул он, заставляя эльфийку подойти так близко, что Ллиана смогла бы даже прикоснуться к боку лошади.
Не обращая больше внимания на Ллиану, Махеолас схватил поводья и, коротко приказав оркам открыть перед ним ворота, проследовал вместе с шагающей рядом с лошадью Ллианой в лагерь новобранцев.
Из сотен новобранцев, силуэты которых виднелись в тени под навесами, лишь немногие подняли глаза и посмотрели на них. Ллиана, как ни старалась, не смогла отличить эльфов от людей, и даже от гоблинов. Все новобранцы стали удивительно одинаковыми: их кожа приобрела сероватый оттенок, смотрели они почти всегда в землю, их тела были скрыты под твердыми кожаными доспехами, в которых все они казались коренастыми и широкоплечими. У большинства из них на головах были шлемы или наголовники кольчуги, что делало их еще более похожими друг на друга. В тех же немногих эльфах, которых Ллиане все-таки удалось распознать, уже не оставалось почти ничего эльфийского. Их красота сменилась невзрачностью, их бледная кожа стала серой, их глаза потускнели, в выражении их лиц сквозил страх. Они стали тенями, ночными существами, морнедхелами, которые пылали ненавистью и каждый жест которых казался угрожающим. Нет, пытаться узнать кого-то было бесполезно… Даже если бы Гамлин или Тилль находились сейчас прямо перед ней, она вряд ли догадалась бы, что это они.
Раздавшийся где-то вдалеке раскат грома заставил ее поднять глаза к небу. Собирались большие тучи (их как будто бы «подпитывали» столбы дыма, поднимающиеся к небу от лагеря), и Ллиана вздрогнула, вспомнив об ужасных дождях, под которые ей доводилось попадать в лагере пленников. Было трудно себе даже и представить, что эта кошмарная страна с неизменно серым небом когда-то представляла собой огромную плодородную равнину и лес с журчащими ручьями. Неужели это живые существа — какими бы своеобразными они ни были — умудрились довести свои земли до такого жуткого состояния? Или эта чернота и скудость были присущи местной природе с самого начала? Может, именно эта местность испортила ее обитателей, а не наоборот? Эта мысль завладела всем сознанием Ллианы и унесла его далеко от этого лагеря и от находящихся в нем вооруженных людей. Если и в самом деле произошло именно это, то есть если земля была способна повлиять на сущность тех, кто ее населяет, то разве эльфы не являются тогда продуктом гармонии, царящей в лесу? Кроме того, разве люди, пребывающие в состоянии постоянной суеты, не являются порождением ветра и равнин, а карлики — детьми скал?
Говорили, что каждый народ получил от богов какую-то территорию. Эти народы уже тогда, когда получали свои королевства, были такими, каковы они теперь, или же они изменились с течением времени?.. Ллиана подумала, что ей следует обсудить эту ее мысль с Гвидионом, если Прародительницы позволят ей когда-нибудь снова с ним увидеться…
Монстры, живущие в этой жуткой местности, сумели приспособиться к кислотным дождям, к серным парам, к густому дыму, кусавшему их кожу и глаза. Однако представители людей, эльфов и многих других народов тоже нашли здесь себе приют, и далеко не все из них были здесь рабами или пленниками. Ни в каких других местах — за исключением разве что подземных городов гномов — не встречалось так много абсолютно разных существ, умудряющихся если не жить в мире и гармонии, то, по крайней мере, как-то уживаться друг с другом. Еще более странным казалось то, что подобное объединение рас могло произойти лишь здесь, в этом жутком месте — как будто единственным, что могло объединить столь разные народы, была не любовь, не золото, не стремление к счастью и не мудрость, а ненависть.