Эльфийские хроники (сборник)

— Если только что?
— Если только она не говорит мне, что мне нужно замолчать и позволить действовать тебе… Если только это не тебе предстоит двигаться по длинным-предлинным дорогам. И, наконец, что касается третьей руны, то…
Улыбка, смягчившая на несколько мгновений лицо старого друида, увяла. Третьей была руна, которую побаивались все прорицатели и колдуны. Это была руна тиса, являвшегося символом смерти и возрождения…
— Третья руна объясняет все. Она — предсказание…
 
 
Битх утан унсметхе треов,
 
Хеард, хрусан фаест, хирде фирес,
 
Виртрумум ундервретхид, вин он этхель.
 
 
 
(Тис — дерево с грубой корой.
 
Он крепкий и проворный в земле,
 
с цепкими корнями.
 
Защитник пламени и радости в жилище).
 
 
Произнеся эти слова, Гвидион вновь замолчал, чтобы подумать еще над смыслом этой руны. «Крепкий и проворный в земле, с цепкими корнями. Защитник пламени и радости в жилище»… Эти слова подразумевали блестящую победу и славное будущее, но относились ли они к Махеоласу или же к Ллиане? Возможно, к ним обоим…
— Посмотри на эту руну, — наконец сказал друид. — Ты видишь, что черточки как бы пытаются тащить центральную линию в разные стороны? Это линия будущих конфликтов. Вы с Махеоласом, похоже, и являетесь этими двумя разными черточками. Тис — символ гнева, который нарастает в мире. Его корни — длинные, его вершина разрезает небо, словно меч, однако его ветви тем слабее, чем выше они находятся, и на самом верху от всей его силы остается одна лишь веточка, которую легко раскачивает туда-сюда ветер…
Ллиана думала, что Гвидион расскажет что-нибудь еще, однако ее старый наставник погрузился в какие-то свои размышления, и она прекрасно знала, что он может пребывать в таком задумчивом состоянии очень и очень долго.
— Я не понимаю, — сказала она, сначала прокашлявшись для того, чтобы привлечь к себе его внимание. — Какое предсказание?
— Хм… Получается, что его смысл открывается далеко не сразу. Именно поэтому друиды так тщательно изучают мир, а их ученики должны их слушать. Хотя бы иногда. Как бы там ни было, не забывай о том, что эти руны относились не к тебе, а к Махеоласу…
— А разве мы с ним не связаны?
— Да, да, связаны, но руны открывают не все и, конечно же, не открывают того, о чем их не спрашивали. Они — как ветки с листьями, которые раскачивает ветер. Чаще всего видно лишь лихорадочное движение листьев, но затем через них вдруг проглядывает кусочек синего неба, который слепит глаза.
Гвидион улыбнулся Ллиане и начал собирать элементы леса в свой мешок, а затем, спохватившись, стал медленно крутить пальцами одну из табличек, глядя на Ллиану отсутствующим взглядом. Когда она уже собиралась спросить у него, о чем он думает, друид выхватил у нее из-за пояса ее кинжал, положил табличку на пол и стал высверливать в ней кинжалом отверстие.
— Что это вы делаете?
— Дай мне кожаную тесемку, — сказал Гвидион, продолжая сверлить. — Возьми ее вон там, среди мешков. Ты ее без труда найдешь.
Ллиана повиновалась: порывшись среди множества мешков, висящих на стене жилища и разложенных на полочках, она нашла то, что требовалось.
— Отрежь от нее кусок длиною в локоть. Этого хватит.
Ллиана отрезала кусок и протянула его друиду. Тот пропустил тесемку через отверстие, а затем связал два ее конца и показал получившуюся подвеску юной эльфийке. Это была руна тиса…
— Вин он этхель, — прошептал Гвидион. — Эта руна будет защищать тебя при любых обстоятельствах. Иди сюда…
Ллиана подошла к друиду, и он — с отеческой лаской — отвел в сторону ее волосы, чтобы повесить подвеску ей на шею. Она машинально положила ладонь на табличку, теперь висевшую чуть ниже горла, сжала ее, а затем отпустила.
— Ты мне очень сильно помогла, — сказал Гвидион, отходя немного в сторону, чтобы скрыть охватившие его эмоции… — И не переживай. У меня будет время, чтобы обдумать все это по дороге.
 
— Вы уходите куда-то с Морврином, — сказала она нерешительным тоном, однако в ее голосе чувствовался упрек. — И забираете с собой Махеоласа… Вы собираетесь его убить?
Гвидион бросил на нее взгляд, мысленно спрашивая при этом самого себя, что может знать Ллиана о том, на какую судьбу обрекла юного послушника королева.
— Он — человек, — наконец холодно сказал друид. — Ты была на собрании вместе со своей матерью. И ты помнишь о том, что сказала Нарвэн: людям в лесу делать нечего.
— А еще я помню, что вы его защищали.
— Нет, я его не защищал. Я просто хотел выяснить, почему он оказался у нас. Но как бы там ни было, Нарвэн права. Ни один человек не должен находиться здесь, в Силл-Даре, так близко от Рощи Семи Деревьев. И уж тем более человек, посвятивший себя их богу… Именно поэтому его нужно увести из нашего леса.
— Так вы не собираетесь его убивать?
— А теперь уходи. Скажи там им, что я уже иду.
Ллиане совсем не хотелось уходить: у нее в мозгу крутилось еще множество вопросов, которые хотелось задать друиду и ответы на которые она без него вряд ли бы нашла. Она машинально прикоснулась пальцами к табличке с руной, и это заставило друида улыбнуться.
— Наставник… Почему люди такие странные? Почему они так сильно отличаются от нас и одновременно так сильно на нас похожи?
— Ты ничего не знаешь о мире, мой маленький листочек… Ты увидишь позднее, что все в нем построено на различии и сходстве… То, что кажется тебе очень от тебя далеким, зачастую очень во многом является близким. И наоборот — чем лучше ты узнаёшь кого-то из твоих родственников, из твоего клана, тем больше ты обнаруживаешь в нем того, что отличает его от тебя… Все живые существа, включая деревья и даже камни, жизнь которых протекает так медленно, что только колдуны карликов способны ее заметить, — все они сделаны при помощи одной и той же жизненной силы, из одной и той же материи, одними и теми же богами… Люди об этом забыли. У них теперь есть новый бог, которого они считают единственным и который ставит их выше всех других живых существ и обещает им жизнь вечную… Возможно, именно поэтому они и изменились. Во всяком случае, именно по этой причине я буду сопровождать твоего отца и Махеоласа. Мне хотелось бы, чтобы этот мальчик рассказал мне побольше…
Ллиана чуть было не проговорилась о том вечере, когда подросток-человек говорил с ней и Ллавом о своей вере в бога — или об отсутствии у него такой веры. Однако упомянуть об этом означало бы признаться в том, что она все-таки приходила взглянуть на Махеоласа. Она поэтому, промолчав, задумалась, а друид взял свои мешок и посох и сделал вид, что собирается уходить.
— Если люди забыли богов, — вдруг заговорила Ллиана, — то тогда почему священный язык действует и на них?
Старый эльф остановился и глубоко вздохнул.
— Он, как тебе самой известно, действует также на животных, на деревья и даже на ветер! Почему, ты спрашиваешь, он действует на людей? Дело в том, что люди, карлики и монстры являются, как и мы, племенами богини Дану, и хотя они и забыли язык богов, их сердце его помнит, и поэтому магия действует на них очень сильно.
— А как, по-вашему, магия их бога тоже действует сильно?
— Именно это, дитя мое, я сейчас и пытаюсь выяснить… А теперь уходи.
На этот раз юная эльфийка не стала противиться, и Гвидион, оставшись наедине с самим собой, уставился задумчивым взглядом на завесу, закрывающую вход, за которой Ллиана только что исчезла. Ему вспомнилось о том, как она засунула руку в мешок, в котором лежали элементы леса. Ллиана действовала быстро — может, от страха, а может, в силу своей беспечности, — тогда как другие в подобной ситуации выбирали ли бы таблички с рунами очень и очень долго… Могло ли получиться так, что она уж слишком поторопилась и руны показали ее собственную судьбу, а не судьбу подростка-послушника?