Папарацци (СИ)

Ну где ты был,
Ну обними меня скорей!
Где ты была раньше?
Поймал танцующую на диване Вику, и она, не устояв на мягких подушках, упала мне прямо в объятия.
— А теперь гитарное соло, — припев закончился и музыка перешла в короткий проигрыш.
— У тебя талант, — любовался блеском ее глаз, — тебе случайно не нужен продюсер?
— Я слышала, там всё через постель, — тихо прошептала.
— По-разному, — авторитетно подтвердил, — но тебе точно придется согревать мою.
— Я не против, — всё так же шепотом.
Когда я отметил эту странность, понял, что за маленьким представлением наблюдал ни я один. Часть “сытых тюленей” все-таки приползла на звуки, толпясь у двери.
— Молодец, Вика, у тебя сто баллов! — раздались поздравления.
— Я пою великолепно! — указала Вика на надпись на экране. — А караоке не может лгать!
Ну да, он ведь не запрограммирован так, что чем громче голосишь в микрофон, тем больше баллов получаешь в конце. Но это мало кого интересовало: теперь каждый хотел что-нибудь спеть. Вику снова “отняли” мои любящие родственники. А я уже устал от этого балагана, хотел вернуться в свою тихую пустую квартиру. По-детски я ревновал, не желая делить ее внимание ни с кем. Она моя, почему они все крутятся вокруг нее? Желая хоть немного тишины и виски, пошел к праздничному столу и застал там отца. Он закинул пару таблеток в рот и запил их водой из бокала.
— Отец? — он обернулся и спешно спрятал пузырек с таблетками в карман. — Всё в порядке?
— Да, — натянуто улыбнулся, заставляя волноваться. — Ерунда, изжога замучила. Бывает.
— После такого-то застолья это не удивительно, — тревога отступила. От его шуток про смерть у меня уже паранойя.
— Видишь, она согласилась, — резко сменил тему, — а ты говорил откажет.
Я на само деле не собирался ее звать, но потом понял, что в горло шампанское не полезет, когда Вика где-то там одна во всем мире. Пригласить ее — простое человеческое сострадание. А вот почему она согласилась оставалось загадкой.
— Наверное, просто повезло, — выдвинул шутливое предположение, — или луна была в другой фазе.
— Конечно, — уже привычным жестом похлопал по плечу. — Матери она понравилась, можешь быть спокоен. Она дала ей свою самую высокую оценку: наша.
Мать непонятным мне образом делила людей на наших и не наших. Например, после знакомств с Ритой она сразу окрестила ее нашей. Увидев впервые внука, тоже объявила, что он нашей породы. Как будто коннозаводчик с особо ценной породой. Говорил Вике, что семейка с приветом, а не поверила. Но после сегодняшнего дня, думаю, убедилась в этом сама. И я не знал, как сдержать смех, когда провожая нас домой, ей вручили коробку с фирменным печеньем: призовая лошадь получила свой сахарок.
Вика всю дорогу не выпускала жестяную банку, украшенную новогодними узорами. В какой-то момент сняла крышку и, тоскливо глядя в окно машины, захрустела печеньем. А потом я дал по тормозам и чуть мы чуть не слетели с дороги прямиком в снежный сугроб, потому что Вика начала рыдать.
— Что!? — я был в панике. — Что такое? — пытался вспомнить как оказывать первую помощь при…
— Печенье, — громко всхлипывала, — оно, и правда, очень вкусное, — и продолжала есть проклятое печенье, заливаясь слезами.
— Какое, нах**, печенье?! — вырвал жестянку и бросил на заднее сидение. — Что происходит? Это из-за моей семьи? — гадал, не представляя, из-за чего можно так убиваться. — Они чем-то обидели тебя? Я предупреждал, что они “оторви и выбрось”.
— Нет, — утирала мокрое лицо. — У тебя чудесная семья. Все такие приветливые и внимательные.
— Тогда в чем дело? — я исчерпал все варианты.
— Этот Новый год был самым лучшим в моей жизни, — слова смешались вместе с рыданием в едва различимый вой. — Я поняла, какого это, когда у тебя есть настоящая семья. Зря ты называешь их психами, тебе несказанно повезло с ними.
— Ты больше не одинока, у тебя есть я, — молол всё подряд, только бы она успокоилась.
 
— Зачем я тебе? — чуть притихла и шмыгнула носом, а потом снова разразилась плачем. — Я ужасный человек: необразованная, не умею себя вести с людьми, не умею выстраивать личные отношения. Хочу быть как Рита: мягкой и покладистой. И уметь печь такое восхитительное печенье, — запихнула в рот остаток печенья.
— Это она-то покладистая? — насмешила. — Тебя ввел в заблуждение ее образ безобидной беременной. — Взял ее за плечи, разворачивая к себе: — И не нужно тебе быть на кого-то похожей, — только сейчас заметил, что на ее лице нет ни грамма косметики, и все равно она выглядела невероятно красивой, несмотря на красный нос и успевший слегка припухнуть глаза, — ты мне нравишься такой, какая есть.
— Правда? — недоверчиво, как ребенок, которому пообещали чудо.
— Правда, — провел пальцами по ее влажным щекам. — Только не реви больше.
— Прости, — постепенно ко мне стала возвращаться прежняя Вика. — Что-то я расклеилась, наверное, пара последних бокалов шампанского была лишней.
Черт его знает, в чем причина, но я был рад, что мы миновали слезливый кризис.
— Теперь мы можем ехать? Ты обещаешь больше не пугать так?
Вика закивала, и откинулась в кресле, громко вздыхая на весь салон. Надеялся, заснет дорогой, и мы без происшествий доберемся до дома, но она задумчиво смотрела на сыпавший на лобовое стекло снег. Никогда не думал, что она настолько травмирована. Как бы не старался, мне не понять ее: вместе с братом я рос в полной любящей семье. И я не знал, как себя вести с Викой, о чем можно спрашивать, а о чем не следует, чтобы не вызвать новую волну слез. Ее никчемные родители должны локти кусать, что оставили. Если б они только видели, какой она стала.
— Ты никогда не искала родителей? — рискнул спросить. Вика заерзала на сидение, я пожалел, что задал вопрос — ей некомфортно. — Прости, можешь не отвечать.
— Не искала, — заговорила с такой отчужденностью, что теперь стало не по себе мне, — и не хочу.
— Почему?
— Я была не нужна им тогда, с чего вдруг они захотят признать меня сейчас? — она то нервно поглаживая колени, то прятала в карманы куртки, — Истории всех детдомовцев, как под копирку, сомневаюсь, что моя уникальная. И я, как и все брошенные дети, задаюсь вопросами: Кто мои родители? Почему они меня бросили? Но я пока не готов получить на них ответы.
Моя хрупкая девочка боялась получить новую порцию боли и унижения.
— Когда будешь готова, — взял за руку, чтобы она больше не суетилась, не зная, куда себя деть, — просто попроси — я помогу.
Она притихла, успокоившись:
— Знаю.
Остаток пути прошел в тишине, но ободное молчание не угнетало. Оно казалось естественным: мы поняли друг друга в этом вопросе, а другие темы пока нас не волновали.
Бегом, спасаясь от утреннего мороза, мы пересекли парковку перед домом. В квартире стянув холодную одежду и уже в постели согревались теплом друг друга. Вика дрожала, ее холодные пальцы касались моих ног.
— Андрей? — позвала сонным голосом.
— Да? — крепче обнял ее, уткнулся носом в шелк ее волос.
— С Новым годом, — как пожелание спокойной ночи.
— С Новым годом, — вдохнул ее запах. Она пахла проклятым печеньем.
Но сладкое ощущение счастья на утро развеял телефонный сигнал. Спросонья решил, что это давным-давно выставленный будильник, но мерцающий экран и имя чертовой суки убедил, что это все-таки звонок. Она каким-то образом чувствовала, когда я счастлив и спешила всё изгадить. Пришлось выбраться из теплой кровати, чтобы не разбудить Вику, посылая Елену на х*й. Новогоднее настроение вконец развеялось.
 
— Что тебе нужно? — не стал церемониться.
— Я тоже рада тебя слышать, милый, — тянула слова, словно наслаждалась звуками собственного голоса. Нарциссизм в запущенной форме. Но самый незначительный из всех ее пороков.
— Если ничего важного, то иди к черту, — на меня больше не действовало ее напускное очарование.