Бывших не бывает
По горнице пронёсся ропоток. А отец Меркурий ощутил на себе цепкие и очень трезвые взгляды: Лавра – отстранённо-спокойный, Луки Говоруна – жгучий, десятника Фомы – ненавидящий, десятника Егора – заинтересованный и серьёзный, полусотника Филимона – осторожно-одобрительный и Бурея – понимающий.
– Слушайте, братия и дружина! – пророкотал вдруг воевода, обернувшись ко всем собравшимся.
Все, даже самые пьяные, примолкли и уставились на Корзня.
– Пред Богом и людьми именем своим, честью и оружием клянусь взять Листвяну в законные жёны и в церкви с нею венчаться!
– Иии…ать! – прокомментировал Фома.
– Когда венчаться будешь, Корней? – спросил Лука.
– Как Листя от родов оправится, – ответил воевода. – Чего тянуть?
«Вот ты и попался, эпарх! Теперь можно и разрядить обстановку и сквитаться. Хватит торжественности – всё, что хотели, мы с Кириллом сделали! И теперь ты мне заплатишь, старый засранец!»
– Придётся потянуть, воевода, – с усмешкой объявил отец Меркурий, демонстративно усаживаясь на лавке.
– Кхе! Это ещё почему? – уже с непритворным гневом осведомился воевода.
– Во-первых, Рождественский пост на дворе, – просветил его отец Меркурий, – потом Рождество Христово и Святки. Только после Крещения Господня.
Лица Корнея и ещё нескольких присутствующих вытянулись – все осознали масштабы задержки.
– Но оно и к лучшему, – опять усмехнулся отец Меркурий. – Как раз имя невесты выучишь. А то все слышали, как ты на молебне…
Взгляд воеводы вполне мог прожечь в отставном хилиархе две немаленькие дыры, но Корней молчал – конфуз был, все его видели, и крыть нечем.
– Так что завтра я о брачующихся оглашу, а ты поучишь, поучишь…
Горница взорвалась хохотом и топотом ног. Впрочем, вполне беззлобным.
«О месть! Как ты сладка! А тебе, раб Божий Корней, толика смирения не помешает…»
– Да… хрен тебе в рот через задний проход! – Корней, наконец, присоединился к всеобщему веселью и, похоже, вполне искренне. – Уел, попище, тереть тебя скрипеть! Ты сам-то Листино святое имечко произнесёшь?
– Легко! – хохотнул Меркурий. – Раба Божия Ас-кле-пи-до-та! Это не титул Базилевса.
– Ну тебе-то по-гречески, ясно, сподручнее, – хмыкнул Корней. – А по-нашему своего царя славить сможешь?
– Легко! – опять усмехнулся отставной хилиарх. – Благочестивейший Царь всех ромеев, Великий Царь царей, Самодержец, Август, Государь и Господин Царства Великого Рима, Защитник и Внешний Епископ Святой Апостольской Кафолической Церкви, Защитник Веры, Повелитель Востока и Запада!
– Ух! – сказал кто-то.
– Ловко! – хмыкнул Бурей. – Но я словечко знаю, что тебе нипочём не сказать!
– Вот! – согласился священник. – А ты одно слово не можешь! Чего я не смогу? – священник повернулся к Бурею.
– Гы, скажи «защищающийся», – от лыбящейся хари обозного старшины проняло даже не слишком впечатлительного отставного хилиарха.
– За-щи-ща-ю-щий-ся! – с трудом заставляя повиноваться непокорный язык, всё же произнёс священник.
– Етит! – разочарованно выдохнул Бурей, махнув лапищей. – Кондрат, а ты говорил!
– Говорил! – не стал отпираться Сучок. – А об заклад, что не произнесёт!
– Чего я там не произнесу! Давай! – пиво, мёд, брага и ещё чёрт знает что повлияли и на отца Меркурия. – Что в заклад ставишь?
– А епитимью нашу, – осклабился Сучок. – Или мы вдвое, или ты нас от позора избавишь!
– Принимаю! – рявкнул отставной хилиарх, протягивая руку.
Закисший от смеха Егор разбил рукопожатие.
– Давай! – взревел Сучок. – За мной повторяй, только скоро – соколом: «Ехал грека через реку. Видит грека – в реке рак. Сунул грека руку в реку. Рак за руку грека цап!
Боярин Фёдор, до того хранивший молчание, вдруг зашёлся смехом и выдал по-гречески, обращаясь к отцу Меркурию:
– Что, светлейший, попался?
«Хм, что логофет Фёдор владеет высоким койне как бы не диво, но вот титулование мне не нравится. Что он успел узнать в Турове?»
И тут, с небольшим опозданием, хором грохнули Никифор и Осьма:
– Ξεκινήστε, στο όνομα του Κυρίου! [124] – выдавил Никифор, утирая слёзы.
Зрители хлопали глазами, слушая непонятные фразы, но пока молчали, а старый, седой, сгорбленный полусотник Филимон смотрел на происходящее непотребство скорбным взглядом и подпирал щёку кулаком.
«Проклятие! И эти тоже! Но делать нечего… И не нравится мне взгляд этого старика-ветерана – не так он постен, как хочет казаться! Надо узнать про него побольше… А сейчас придётся…»
– Ехал-грека-через-реку, – начал священник довольно бодро, но потом проклятый язык, вкупе с хмельным подвели отставного хилиарха, – видит-река-грека-в-реке срак!
Зрители взвыли и повалились с лавок. Воевода обнял сына и просто-таки плакал.
– Уй, не могу – в реке срак, – веселился Сучок.
– Гыы! – поддержал друга Бурей.
– Ыыыы! – забился в истерике десятник Егор, а потом добавил и вовсе нечто невразумительное. – Þýðendurnir eru fokking! Spekingar! [125]
– Faðir Óðinn! [126] – потрясённо вымолвил Лука Говорун.
«Ну, дерьмоеды! Сами напросились!»
– Молчать! – взревел, как когда-то перед строем, отставной хилиарх. – Гамо́то Христо́су! Малака! То га́мо тис пута́нас! Мать вашу! – Священник ненадолго задумался, припоминая. – В рот вам дышло, любомудры! А ну, кто произнесёт имя во Христе вашей будущей боярыни? Ты, эпарх Кирилл!
– Ас-клез-ди-ота! – язык уже совсем не слушался обалдевшего от такого напора воеводу.
– Понятно! – рявкнул отец Меркурий и ткнул наугад пальцем. – Ты!
– Не выговорить мне, отче, – повинно повесил голову десятник Игнат.
– Ты сиди! – остановил священник дёрнувшегося было боярина Фёдора. – Знаю, что знаешь! Почему друга не научил?
Общество пристыженно замолчало. Отец Меркурий обвёл всех взором победителя.
– Ас-кле-пи-до-та! – отчеканил он. – Повторить!
– Ас-кле-пи… – начал, покорно вздохнув, Корней, а остальные нестройно подхватили.
Раза с пятого начало получаться приемлемо.
– Вот! – удовлетворённо огладил бороду отец Меркурий. – А внук бы твой – боярич Михаил – справился бы с первого раза и без малейшей запинки.
– Внук? – переспросил Корней. – Михайла?
– Да, – чуть заплетающимся языком отозвался священник.
– Слушай меня! – вдруг раненым медведем взревел воевода. – Все к Миньке едем! В Крепость! Мириться! Велите запрягать! Чтоб все мне, как один, ядрёна Матрёна!
– Да… – начал было Фома, но получил кулаком в печень от Егора и затих.
– Лавруха, тащи меня домой, – продолжал распоряжаться Корней. – И справу вели кобеднишнюю [127] приготовить, пока запрягут!
– Понял, – кивнул Лавр и извлёк откуда-то отцовский тулуп. – Надень, батюшка. Сил больше нет его за тобой таскать.
– Угу, – кивнул Корней, влезая в рукава и продолжая раздавать указания. – Сбор здесь, как стража сменится! Смотрите у меня! Отче, ты со мной. И для сугреву захватите!
С этими словами воевода Погорынский в сопровождении сына двинулся вон.
– Гы, ну так чего с закладом? – возник перед священником ухмыляющийся Бурей.
– Ага! – подвалил с другого бока Сучок.
– Ваш заклад! – махнул рукой в ответ отставной хилиарх и расхохотался.
«Господи, прости меня, недостойного иерея, ибо паки и паки согрешил я! Но, кажется, с пользой!»
* * *Десятники и Лавр оказались разворотливы – сани возникли как по мановению ока. Да и сами приглашённые успели принарядиться и нацепить мечи.
Но вот с рассадкой случилась заминка: народ то усаживался, то пересаживался, то галдел, то ещё что. До тех пор, пока Корней не рявкнул. Получив твёрдую команду, все попадали в сани как попало, но поезд, как ни странно, не тронулся.