30 чашек кофе (СИ)
Накануне Павел час рыл интернет в поисках цитаты на утро. Его никто не просил, но самому хотелось до такой степени, что сон не шёл, пока не попалась та, на которой перемкнуло и сразу стало спокойно. Цитаты превратились в их с Настей негласную традицию. Они задавали тему, объединяли и, словно, подначивали узнать что-то новое. Девушка прямо дала ему понять, что их интерес друг к другу взаимный, но она хочет двигаться постепенно. При всём уважении к её позиции, запрет на намёки и подталкивания в желаемом ему направлении наложен не был. Как тут переключиться и не думать о той, кто задает такие задачки?! Бездействие было не в его характере, как и напористое давление. Главное — постараться не переборщить ни с первым, ни со вторым, решил он для себя.
— Вчера ты появилась в дожде, а ушла, подарив мне свою рифмованную радугу, — начал он вместо приветствия.
— И? — она остановилась возле табурета, глядя на него в упор.
— И раззадорила меня на подбор какого-нибудь изречения. Они всплывают при каждой нашей встрече. Настя, — он выдержал её взгляд, впервые называя по имени, — мне кажется, афоризмы нас сближают.
— Ты подготовил интеллектуальную ловушку? — она спросила с подозрением, а глаза загорелись.
— В которую угодил сам. Начал искать про единение, наткнулся про мысли о женщинах, подумал о тебе — и непостижимым образом появилась радуга.
Он нетерпеливо прожестикулировал ей присесть.
— Имя Дени Дидро* тебе знакомо?
Она кивнула.
— Только как французского философа. Больше сейчас ничего о нём не скажу.
— Я теперь знаю его чуточку больше и в разы больше понимаю.
— Не томи! — она даже голос повысила.
Павел улыбнулся и произнес по памяти:
— «Когда хочешь писать о женщине, обмакни перо в радугу и стряхни пыль с крыльев бабочки.»
— Красиво, — она помедлила, — Дидро, наверное, был влюблён, когда написал эти слова.
— Художник прозы? — он провоцировал, проводя словесную параллель к себе, ведь так назвала его сама Настя.
— Однозначно, — она улыбнулась.
— Влюблённый художник прозы, — растягивая слова, Павел шагнул на границу приятельского и личного.
— Любовь сподвигает на поступки, влюблённость — на поэзию и остроту восприятия, — она ушла на более общую территорию, оглянулась на кассу и спросила как ни в чём не бывало.
— Как думаешь, местные специально придерживают для нас эту стойку?
— Конечно, — он наклонился в её сторону. — Я с ними договорился.
Она фыркнула.
— О, всемогущий господин!
— Скажи, вот вроде ты на виду у всех, — он обвел рукой вид на улицу из окна, — выше других столиков внутри и как на витрине снаружи, но…
— …но ощущение, что ты в укромном уголке, таком своём-своём, — договорила она за него.
— Абсолютно, — они опять приблизились к грани личного.
— Только табуреты я бы заменила на стулья, — не соскользнула с пограничья, отвела взгляд. — Мне очень нравятся детские стульчики для кормления, которые трансформируются, их можно подрегулировать под высоту стола, и ребенок в комфорте, с широкой спинкой, на уровне и вместе со всеми.
— Такие бывают? — он чуть отклонился на своём сиденье.
— Представь себе! Я досконально изучила вопрос, подбирая стульчик для Поли. Для дочки, — уточнила Настя, немного запнувшись на проскочившем имени. — Сама бы в таком посидела. Он широкий, с углублением, не плоский. Обхватывающие края, фиксируемые подлокотники. Мечта, а не стул!
— Дочка оценила?
— Очень на это надеюсь. Во всяком случае, не капризничает и не пытается его покинуть в ту же минуту, как в него попадает, — постучала по дереву и приняла кофе от Таи.
— Я обожаю гамаки, — поддержал он мебельную тему. — Они подстраиваются под тебя. Можно сидеть, лежать, принять положение наполовину. Завернуться в него, упав в самую середину, или перевалиться на край, используя второй как своеобразную спинку. Люблю в них качаться и думать.
— Как проникновенно ты описываешь, — она задорно на него смотрела. — Легко можно заочно стать поклонником этой подвесной лежанки.
— Хочешь сказать, что никогда не качалась в гамаке? — он недоверчиво покосился на неё.
— Как-то не пришлось, — Настя пожала плечами. — Два столкновения с ним нас совсем не сдружили.
— Столкновения звучат устрашающе. Кто на кого напал? — он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. — Или выпал?
— Смейся-смейся, укротитель гамаков!
Он фигурально застегнул молнию на губах, дразня её искрами в глазах.
— Первый раз, ещё в детстве, я взялась помогать папе разложить сетчатый гамак на полу. В итоге запуталась, как рыба в неводе.
Он расхохотался, живо представляя себе её недовольство от беспомощности, только в верёвочных силках в его воображении Настя была совсем не маленькой возмущённой девочкой, а такой, какая сейчас сидела перед ним, требующей прекратить заражать её издевательским весельем.
— А второй случай? — он ждал продолжения.
— Теперь точно лопнешь со смеху, — она ткнула в него пальцем. — Другой гамак был плотным, без дыр и ячеек, я душевно плюхнулась, его крутануло, как фантик конфеты, и я также душевно плашмя шлёпнулась на землю.
Он давился смехом, она сверкнула глазами и тоже засмеялась.
— Я даже не выпала из него — он меня нагло выплюнул.
Он похлопал себя по бедру, пытаясь отдышаться.
— У меня даже в квартире есть гамак.
Она удивленно выпучила глаза.
— Шутишь?!
— На балконе. Как-нибудь покажу, — он снова потянул их за грань.
— Поверю на слово, — и снова не поддержала она.
— А у тебя есть укромный или просто любимый уголок дома? — Павел наблюдал за ней поверх поднятой чашки.
— Я люблю писать или читать на кухонном подоконнике, или просто смотреть, как солнце садится. Обязательно с большой кружкой чая рядом…
Она рассказывала и обводила указательным пальцем ручку кофейной кружки, по изгибу вниз, погладив основание, снова вверх, туда-сюда по самой верхушке и на очередной виток. Движение тонкого женского пальца с удлиненным овальным ногтем завораживало его. Он не заметил, как начал представлять, что этот пальчик так же обводит его ухо. От неожиданности дёрнулся, смаргивая столь явное ощущение её прикосновения, и звякнул ложечкой о блюдце, ставя на него свою чашку. Она замолчала, отвлекаясь на его движение.
— Ты живёшь на верхнем этаже? — он задал первый пришедший на ум вопрос, пытаясь восстановить самоконтроль.
— На седьмом. Твой гамак, полагаю, тоже не на балконе первого этажа, — она отодвинула чашку.
— На десятом, с видом на парк, — он улыбнулся.
— Высоко сидим — далеко глядим, — она поправила сбившийся кулончик на коротком шнурке, вернув его в ямку в основании шеи, непреднамеренно удваивая его старания поймать прежний непринужденный настрой.
— По рассказам моей бабушки в старину считали, что душа человека помещается в углублении между ключицами, — он указал взглядом на её украшение, пряча руки под столешницей, — в ямочке на шее. Примерно здесь же на груди, по обычаю, хранили деньги. Если человек был беден, то про него говорили, что у него «за душой ничего нет».
Она внимательно слушала.
— Как интересно меняется или добавляется значение слов со временем, — озвучила она его мысли. — Не знала, что душа живет именно в этом месте, — потрогала свой кулон. — Так вот где оставляют поцелуй в душу! — воодушевленно посмотрела на него и осеклась под его взглядом.
Он медленно вернул руки на стол.
— Ты не перестаёшь меня удивлять, — расслабил плечи, покачал головой. — Я ей про нищих, она мне про поцелуй в душу.
Она неуловимо улыбнулась.
— Завтра твоя очередь, — он разрядил повисшее молчание.
Она снова смотрела на него, немного настороженно. Он усмехнулся.
— Выбирай: или готовишь цитату, или…
Она засмеялась.