Поймать хамелеона (СИ)

— Софья! — повысил голос Воронецкий, все-таки продолжив игру сестры, хоть и намеревался быть откровенным с доктором.
Однако это могло повлечь за собой молчание Глашеньки, и тогда совместное проживание вновь превратится в пытку.
— Выдать ее замуж, и делу конец, — сердито пробормотал Михаил себе под нос и устремился следом за младшей Воронецкой.
Вскоре они стояли перед дверью, табличка на которой гласила, что тут проживает «Доктор Ковальчук Ф. Г.». Сестра посмотрела на Мишу непроницаемым взглядом, и тот, ответив тем же, протянул руку к звонку.
  
— Доброго дня, господа, — приветствовала их горничная средних лет.
Одета она была в строгое серое платье, поверх которого был надет белоснежный накрахмаленный передник.
— Добрый день, — поздоровался Михаил. — Мы бы хотели видеть господина доктора.
— У вас назначено? — спросила горничная.
— Нет, мы пришли в первый раз.
— Оттого и с парадной лестницы, — понимающе кивнула женщина. — Пациенты приходят с черного хода, чтобы другие жильцы их не видели.
— Так мы можем войти? — чуть раздраженно спросил Михаил.
— Простите, — горничная посторонилась, однако по взгляду было видно, что в своем поведении она не раскаивается, даже смотрела на Воронецких, будто они какие-нибудь бедные родственники и пришли выпрашивать корку хлеба. — Подождите здесь, я доложу Федору Гавриловичу, если он свободен.
И когда она отошла, Михаил фыркнул:
— Какая неприятная особа. Даже не спросила, о ком доложить. Еще и в прихожей оставила, — Глаша пожала плечами. Ей, похоже, было всё равно.
Вскоре горничная вернулась и важно произнесла:
— Доктор вас ожидает, пройдемте.
Воронецкий прожег ей спину взглядом, даже открыл рот, что высказать свое негодование, но все-таки сдержался, решив, что не пристало дворянину браниться с прислугой. Лучше уж выскажется Ковальчуку, на том немного и успокоился.
Из-за прикрытой двери, мимо которой проходили брат и сестра, донеслись отзвуки женских голосов. После что-то произнес ребенок, и женщины негромко рассмеялись. Похоже, это было семейство Ковальчука, но никто из них к гостям не вышел. Впрочем, это-то было понятно. Это был не визит вежливости.
— Прошу, — горничная открыла дверь кабинета.
Федор Гаврилович поднялся навстречу пациентам, и глаза его округлились, посетителей он узнал.
— Господа Светлины? — все-таки уточнил он. — Как неожиданно вас увидеть здесь, у меня. Прошу, проходите. — И добавил, опомнившись: — Доброго дня.
— Доброго дня, Федор Гаврилович, — ответил Михаил. — Да это мы, и у нас до вас есть дело… по вашей части.
— Как любопытно, — пробормотал Ковальчук и вернулся за стол.
Он дождался, когда посетители усядутся на небольшой диван на позолоченных ножках. Посмотрел, как господин Светлин взял супругу за руку, и отметил, что та осталась к этому равнодушной. На губах Софьи Павловны играла легкая полуулыбка, но глаза смотрели настороженно. Федор Гаврилович готов был поклясться, что прочел в ее взоре предупреждение, что-то вроде: «Даже не вздумайте лезть мне в голову, голубчик». И в этом предупреждении не было мольбы, скорее ощущалась воинственность.
— Хм, — хмыкнул доктор, отметив всё это, и перевел взор на молодого супруга: — Так что же привело вас ко мне, Максим Аркадьевич? Я ведь не ошибся, произнося ваше имя? Простите, людей я вижу не мало, мог и допустить оплошность.
— Нет, Федор Гаврилович, у вас отличная память, — рассеянно улыбнулся Михаил. Он ненадолго замолчал, подбирая слова, а Ковальчук торопить не стал. Он продолжал наблюдать. Вдруг Светлин встрепенулся и произнес: — Хочу отметить грубость вашей горничной. Это же возмутительно! — Воронецкий даже выдохнул с облегчением, что может скрыть свое внутреннее состояние за негодованием.
— А… — несколько опешил Федор Гаврилович. — Простите великодушно, но что сотворила моя горничная? На нее никто прежде не жаловался…
— Она была груба с нами, — передернул плечами Воронецкий. — Не спросила наших имен, чтобы доложить, оставила в прихожей. И смотрела так, будто мы… будто мы на жизнь пришли просить, право слово! К тому же выговаривала нам, откуда приходят ваши пациенты, чтобы не сталкиваться с вашими соседями, и всё это проделывала, выдерживая нас на лестнице! То есть, если бы вышел ваш сосед, он бы не только увидел нас, но и узнал, что мы пришли к вам, как к психотерапевту! Уму непостижимо! Я вовсе не ожидал такого отношение в доме образованного человека. И где? В столице империи!
— Успокойтесь, Максим Аркадьевич, — поднял руки Ковальчук, — прошу вас, успокойтесь! Я понимаю ваше негодование и непременно сделаю Татьяне внушение. Простите великодушно еще раз за то, что вам пришлось пережить. И заверяю, более такого не повторится, если вы решите прийти ко мне еще раз. Более вас никто не оскорбит: ни словом, ни взглядом, ни поведением. Это и вправду было невежливо и возмутительно.
— Благодарю, — буркнул Михаил. Он покосился на сестру.
Глаша головы не повернула. Она продолжала смотреть на доктора с этой своей полуулыбкой. Она вдруг напомнила брату куклу, большую красивую куклу, которую посадили на диван, да так и оставили. И теперь она находится тут, вроде и похожая на живого человека, но лишь внешне. Воронецкий зябко повел плечами.
После поджал губы, решаясь, и заговорил:
— Федор Гаврилович, изначально я хотел бы быть с вами откровенным и кое-что открыть…
Договорить он не успел, потому что Глашенька вдруг ожила. Она порывисто обернулась, впилась взглядом в лицо брата и с силой сжала его руку.
— Максим, — произнесла она, — ты хочешь нарушить обещание? Ты ведь помнишь, почему я согласилась прийти сюда?
Лицо Воронецкого мучительно скривилось, и он тихо сказал, глядя на сестру:
— Я прошу тебя.
— Как и я тебя, — также тихо ответила она.
Ковальчук переводил взгляд с «мужа» на «жену», но продолжал хранить молчание. Пока он увидел, что между супругами есть некое недопонимание. И если господин Светлин готов говорить, то Софья Павловна закрыта в броню.
— Хорошо, — наконец ответил Михаил и добавил: — Я надеюсь, что ты сама откроешься господину доктору.
— Прошу прощения, — заговорил Ковальчук. — Возможно, я смогу облегчить всем начало беседы. Скажите, то, что привело вас ко мне, касается вашего супружества?
— Нет, — ответил Воронецкий.
— То есть в семье у вас всё ладно? — чуть приподнял брови в удивлении Федор Гаврилович.
— И да, и нет, — вздохнул Михаил.
— Пациент — моя… жена, — помещик покосился на сестру, вновь ощущая раздражение, что вынужден выдавать себя за того, кем не является. — Видите ли, некоторое время назад с ней произошло некое происшествие, которое переменило ее. Мне она отказывается говорить, и я подумал, что вам, как доктору, ей будет легче открыться, и это принесет облегчение. В первую очередь ей самой, а после и мне.
— М-м, — промычал Федор Гаврилович. Он сплел пальцы и посмотрел на Глашеньку. Она больше не улыбалась, но, кажется, именно после этих слов «супруга» смогла расслабиться и казалась более спокойной и уверенной. — Но раз пациент — Софья Павловна, то я буду вынужден просить вас, Максим Аркадьевич, удалиться. Уж не сочтите за оскорбление, но раз уж вы ожидаете доверительной беседы между мной и вашей супругой, а при вас, как вы говорите, Софья Павловна говорить не желает, то нам стоит остаться с ней наедине. Я прикажу проводить вас в гостиную и угостить чаем или кофе. А может, вы желаете перекусить? К тому же вы можете почитать свежую прессу.
Михаил кивнул, принимая слова доктора. Было понятно, что он не может остаться при разговоре Ковальчука и его сестры, но продолжать общение с горничной не хотелось. Воронецкий понимал, что может вспылить, если она опять поведет себя недопустимо. Лучше уж освежить голову.
  
Он снова пожал сестре руку и поднялся на ноги.
— Благодарю, — чуть склонил голову Миша, — но лучше уж я подожду Соню на улице. Если ваш разговор затянется, то я, с вашего позволения, вернусь и буду ждать в гостиной, как вы и предлагали.