Юлий Ким

Но главное — в мажоре сочинил! Почему-то мне кажется, что барды эту пьесу изложили бы непременно в миноре. Кроме меня.
10
Было дело в Москве, на его квартире. Она очень просторная, я в ней освоил только три помещения: большой холл со специально отгороженным обеденным отсеком, за ним большой кабинет с роялем, на рояле портрет Давида кисти Кима (Марата) — очень хороший, с глубоким внутренним светом портрет. Ну и кухня, из холла влево, тоже не тесная.
А дело было такое. Давид с утра позвонил, чтобы я приехал вечерком, в качестве эксперта: к нему сегодня приведут начинающего барда и обещают коньяк с пельменями.
И вот в обеденном отсеке на длинном столе возникло длинное же овальное блюдо с зеленью, сметаной и прочей приправой, а рядом — широкая чашка дымящихся пельменей, в самую меру анемичных и масленых. Человек было шесть или семь, главные лица: мэтр — во главе стола, со своей пепельницей и рюмкой точно в один глоток: рядом — заслуженный бард, главный эксперт (я): рекомендатель — тогда еще мало известный поэт Олег Хлебников — и абитуриент, имени которого я не запомнил. Он был протеже Олега, который был протеже Давида, чем абитуриент и воспользовался. Увидев его, я слегка изумился: настолько он не походил на «начинающего барда». Это был благополучный, в дорогом импортном костюме. сорокалетний плотный чиновник из Внешторга. Ну что ж… «крестьяне тоже чувствовать умеют». Ладно. Вот и робеет, как школьник. Хорошо. Послушаем.
Скушали мы по рюмочке-другой, утолили первый голод сочной пельменью и расположились к прослушиванию. Зазвенели струны, зазвучали песни. Они были лирические и малохудожественные. Давид помалкивал, уступая мне право первого комментария.
Я был деликатен и по учительской привычке старался больше указывать на возможности, чем на неудачи:
— А вот здесь, в третьем куплете, хорошо бы что-нибудь контрастное… а вот тут надо бы концовочку поточнее… а здесь зачем-то бросили тему, в самом разгаре, так крупно заявили и зачем-то бросили… а вот тут…
— А по-моему, это го-вно, — вдруг решительно сказал Давид. И, глядя прямо перед собой и не оставляя никаких сомнений, твердо повторил: — По-моему, го-вно.
И посмотрел на меня как на безусловного единомышленника.
Что-то промычал я, что-то пробубнил Олег, появилась дочь Варвара с криком: «Папа, как тебе не стыдно!» — чем лишь спровоцировала папу на повтор ужасного вердикта. Публику охватила растерянность, и, вместо того чтобы встать и уйти, она тупо осталась сидеть где сидела, поэтому нам с Давидом пришлось, прихватив бутыль молдавского коньяка, перебраться на кухню. Не просить же было маэстро обосновать свою оценку! Зато мы уступили им остывшие пельмени.
И абитуриент остался! Впрочем, не знаю, может быть, он и рвался уйти, да Олег отговорил, на что-то еще надеясь, — но остался он, и даже не только остался, но через час подослал к нам на кухню Олега с просьбой об автографе на сборнике Давида! На что, после некоторого упрямства, мастер все-таки пошел, поступив лаконично, то есть расписавшись без лишних слов. А может, и написал что-нибудь. Не помню, не важно. Главное, отошел и снизошел. Да и это не важно.
Важно то, что, уединившись на кухне, мы с Давидом единственный раз в моей жизни посидели так задушевно, как мало с кем сиживал я вообще. Я рассказывал ему о себе самое главное, и он меня очень серьезно слушал, и понимал, и кивал своей опрятной сединой, и советовал нечто важное и действительно нужное, как советует отец взрослому сыну. Это был один из тех разговоров, какие не то чтобы переворачивают жизнь — жизнь переворачивают не разговоры, — но сильно проясняют тебе себя самого, безо всяких на свой счет иллюзий.
11
…И вот мы с Аликом Городницким сидим за поминальным столом в Московском писательском доме, в Дубовом зале, где впервые я увидел Давида. Вот его непривычное для меня молодое безусое лицо смотрит с большого фотопортрета. Напротив меня за столом — длинный и худой редактор, издававший Давида не раз, и его жена, известная актриса, читающая Давида на концертах.
 
Произносились поминальные речи.
Встал Андрей Вознесенский.
Длинный редактор сказал:
— Сейчас скажет про рифму «Дибич — выбечь». Что это его более всего поразило.
— Но что более всего меня тогда поразило, — сказал Вознесенский, — это рифма «Дибич — выбечь».
Выступал подвыпивший Миша Козаков. Он был бледен и злобен. Говорил он, глядя либо в пол, либо в потолок, смотреть на людей было ему невыносимо. Обличал чье-то лицемерие.
Я хмелел и смотрел на Давида. Мне казалось, что он весело спрашивает: а про выпивку-то, про выпивку скажет кто или нет? Я подождал, никто не говорит. Встал и сказал, что. конечно, стихи стихами, но и это дело не запускал, а напротив — приветствовал.
Встала актриса, жена длинного, и начала читать Давида.
И вдруг забыла слова.
Кто-то негромко подсказал.
Она продолжила — опять забыла.
И тогда весь зал, негромко, хором стал читать Давида. Весь зал. Хором.
 
 
Голоса за холмами!
 
Сколько их! Сколько их!
 
Я всегда им внимаю.
 
Когда чуток и тих.
 
Там кричат и смеются.
 
Там играют в лапту.
 
Там и песни поются.
 
Долетая отту…
 
 
Я заплакал.
А рядом, рухнув лицом на стол, задохнулся, зарыдал Городницкий, седой наш красавец, доктор океанских наук, самый романтический из первых бардов.
«Ваш роман прочитали», — сказал Мастеру Воланд».
И начинаешь представлять: кто прочитал, где… Что думал читавший. Затем воображаются и другие сюжеты. Например, представляю себе — Давиду сообщили: «Ким пишет о вас воспоминания». — «Да? — сказал Давид. — Ну что ж, пусть пишет. Плохо не напишет. Он меня любил. Я знаю».
  
Дожди в Пярну
 
Отрывки из летнего дневника 1984 года 
 
 
1 июля
 
 
В надежде славы и добра,
 
А главным образом — погоды
 
Гляжу в окно на вид природы:
 
В природе слякоть и мура.
 
Вечор, и вновь, и спозаранку
 
По прибалтийским небесам
 
Несется пасмурная темень
 
И чешет пярнускую зелень
 
Все набок, навзничь, наизнанку.
 
Метлой по мокрым волосам.
 
 
 
Весь в лужах берег вожделенный.
 
Прибой да ветер оглашенный.
 
И мимо всех библиотек
 
В магазин ходит человек.
 
Нет! Нет в природе интересу!
 
Пора садиться за пиесу.
 
 
 
Зачем расстались мы с Литвой,
 
Со Светой, Полею и Милею?
 
Эмиль! Мы в дом влюбились твой,
 
Как и во всю твою фамилию.
 
Ты ходишь твердо, как моряк.
 
Ты водку пьешь, как вурдалак
 
(То бишь в охотку). Так же как
 
И я, тиранство ненавидишь.
 
Чуть-чуть тиранству заплатя.
 
Ты мог бы. Миля, не шутя…
 
Но — ты предпочитаешь идиш.
 
Евреи! Ну-ка, все во фрунт!
 
Вот Миля. Это вам не фунт
 
Изюму или, скажем, стерлингов:
 
Он вашу марку держит, как
 
Моряк на рее держит флаг, —
 
Превыше Ротшильдов и Шерлингов!
 
Под сорок лет, как ученик.
 
Усесться за язык Алейхема
 
(Как будто больше делать не хрена),
 
Чтобы возник — и он возник! —
 
Театр еврейский! Плюс — народный!
 
В народе нашем инородный.
 
И это в крошечной Литве,
 
Где и всего-то населения.
 
По-моему, гораздо менее
 
Числа евреев на Москве.
 
 
 
Нет, Миля, ты герой. Причем
 
Учтем еще два полных вуза,
 
Тобой оконченных. Учтем
 
Расцвет Калининского ТЮЗа,
 
Где потрудился ты от пуза.
 
Учтем инфаркт, паденье в люк,
 
Больниц томительный досуг.
 
Учтем и то, что наше время
 
Опять не жалует еврея
 
За неестественный порыв
 
Махнуть Москву на Тель-Авив.
 
Но мы с тобою не махнем.
 
Покамест очень не приспичит.
 
А ежели когда приспичит.
 
Тогда уж точно не махнем.
 
 
 
Все дело в русском языке:
 
Он — наша родина, и поприще,
 
И дом, и капище, и скопище
 
Нюансов слишком тонких, чтоб еще
 
Нашлись такие вдалеке.
 
А те, которые далече.
 
Чем живы в стороне чужой?
 
Не социальною средой.
 
Не воплощенною мечтой,
 
А лишь наличьем русской речи,
 
Внимаемой от встречи к встрече.
 
А тут — на каждом на шагу.
 
Иной раз слышать не могу!
 
Я на эстонском берегу
 
И то стеснен иноязычьем
 
И этим хмурым безразличьем.
 
Как будто я — у них — в долгу.
 
Да, не напрасно мы талдычим
 
Об исторической вине.
 
Но почему она — на мне?!
 
Ну нет, товарищи, кончайте
 
Толкать мне перечень долгов.
 
Которые, в конце концов.
 
Висят всецело на начальстве.
 
А то и я взыщу с татар
 
Свой исторический хабар!
 
 
 
Но полно!
 
Что-то я завелся.
 
Зачем-то я в татар уперся,
 
Воспоминая о Литве.
 
 
 
О эти женщины! Их две.
 
Итак, одна звалась Светлана,
 
Как и зовется до сих пор.
 
Эмиль негаданно-нежданно
 
В Алтае на нее набрел.
 
А ту, которая Полина,
 
Он вместе с нею произвел.
 
 
 
И вот семейная картина:
 
Светлана накрывает стол;
 
Полина бьет по пианино;
 
Эмилий, с важностью раввина.
 
За ними надзирает чинно.
 
Он ценит мудрый произвол.
 
Как обстоятельный мужчина
 
И настоящий режиссер.
 
(Люблю небрежную рифмовку,
 
Различных звуков подтасовку —
 
Мне б только гласные сошлись.
 
А не сойдутся — я сошлюсь
 
На классиков: Давид Самойлов
 
Словечко за меня замолвит,
 
Поскольку сам рифмует так.
 
Как ни один не смеет так!)
 
О эти женщины! О Света
 
И Поля! Что скажу я вам?
 
Живя в лучах двойного света,
 
Эмилий светится и сам.
 
И если б мы остановились
 
Не в вашем доме — видит бог.
 
Нам все равно тогда, что Вильнюс,
 
Что Таганрог.
 
А здесь прогрессу
 
Нет никакого. Злобный рок
 
Вновь тащит мокрую завесу
 
На наш зеленый бережок
 
Пожалуй, сяду за пиесу.