Южная Мангазея

Сольмеке побледнела. Конечно она знала, что чтобы безопасно вывезти её с жемчужинами, посадку трофейного самолёта, намеченную на завтра у бароновой усадьбы, специально подгадали ко времени американского налета, который Должен стереть город с лица земли.
Нам пора, — напомнил Штурмундлибе. Они спустились вниз, причем с каждым поворотом лестницы темнели слои мозга павшего на город ангела-хранителя, и взяв в сторожке второй велосипед для Сольмеке, погромыхали по мостовым. Камни, холодные души, мерцавшие в космосе, как только начинали участвовать в человеческой жизни, заслуживали жалости. Впрочем, им доставались ниточки и обрывки кожи мимолетных ездоков. И хотя крутившие педали барон и Сольмеке нещадно обдирались кривоколенными улочками, время там шло боком и после каждого, особо узкого — корова не пройдёт — поворота невнятные тепловые пятна, пружинящие над велосипедными сёдлами, заново корректировались сгустком теней или просверком из какой-нибудь барочной розетки или романской решетки.
Минуту — попросил барон у исторической сосисочной. Гретхен в ситчике не было. Ему вернули оставленный утром зонтик. Сумрачный Штурмундлибе и раскрасневшаяся Сольмеке выехали на мост, ведущий из города. Прыснул, наконец, дождь, подсвеченный багровым закатом. Парочка остановилась передохнуть посередине, на каменном горбу у святого Непомука, глазеющего на Регенсбург. Словно рыболовные рюмочки, макакопопые дождинки ударяли по отражению головы Штурмундлибе, взбухавшему, как у удава, перед лебединым папье-маше неукрощённого Сольмеке зонтика с кагоровым исподом. — Если нынешние немцы заслужили американские бомбы, их не заслужили ни те, кто строил Регенсбург, ни озарённые им путешественники. — По мосту пролетела когда-то гоголевская карета. Сольмеке наклонилась к постаменту медного святого. Из ближайшего придунайского болота камень был вытащен весь в тончайшем орнаменте, выгравированном растревоженными чичиковскими резчиками, чьи костяные орудия, выбеленные болотной щелочью, подобной лунному рентгену для лодыжек гурий, с лёгкостью в костном мозге необыкновенной, не только забулькали у кувшинок, но, будучи легче воздуха, взмыли обычным для баварских деревень воздушным кладбищем, пощелкивая и постукивая лакомыми до медных глаз клювами туманных птиц, которые никогда не садятся на землю, выщипывая из исклёванных регенсбургских шпилей точеную листву, клейкую от лунной заливки.
За городом Сольмеке и барон ехали уже в сером свете, с тенями, развевавшимися как мантии. Приближаясь к белой Валгалле, Штурмундлибе звякнул звоночком. Речной склон был рябым. — Ведьмины кладки. Сольмеке с бароном сошли с велосипедов. — У каждого есть одна бессмертная клетка, наследница динозавров, — сказал Штурмундлибе. — А у царя с Васильчиковой все клетки такие, будто всё тело из яйцеклеток состоит, которые постоянно делятся, но каждая клетка не обрастает организмом, как бывает обычно, а просто выпускает слизь, шлейф, обтекающие с организма, как у улитки. Только клетки у Грозного с женой в ванне не органические, а кремниевые, вместо слизи минерализуют окружающий раствор, проточный, по Васильевскому спуску в Москва-расу, чтоб не засолиться. Иван Васильевич минерализован, у него замедленный обмен веществ и поэтому он сохраняет формы человека. Однако как только лепесток из серебристого металла, что ты вынашиваешь у себя в женском реакторе, будет вставлен в венец коротколягой напарницы Грозного, он начнет оживать, как в лейденской банке, то есть обмен ускорится. Но чего не знают в ведомстве Огра — барон остановился, — так это то, что тогда его внешние, человеческие формы не смогут удержаться! Царь станет аморфным, бьющимся червем. И об этом им не сказал мой друг Патрикей, который знал и любил город Регенсбург, учился здесь, а потом огровы следователи засовывали ему в задний проход резиновую палку "Регенсбург". — Сольмеке задрожала. Жалкий зек за юмейской решеткой. Она взяла Штурмундлибе под руку. Блестела кремнистая дорога. — То есть бессмертие возможно или в форме навеки спящего человека, или бодрствующего, пульсирующего червя? — спросила она. — Барон указал ей на черные дыры на горе. — Из яиц, отложенных здесь ведьмами, вернее, двукопчиковыми женщинами, тоже вылуплялись кремниевые, как Иван Васильевич, люди, когда редкоземельные сталагмиты из окрестных пещер, от которых ты свои жемчужинки отколупнула, ионизировали их и их кладки. Но когда Дунай подтопил эти пещеры, из кладок лишь белесые личинки стали расползаться. Что и предстоит вашему Сверх-Огру, отцу народов. Будет Москва по подземным законам жить, если ты свою миссию выполнишь. — Снова подул речной ветер. Огонёк-другой слезился в музее Валгаллы, подмигивавшем как провинциальный наутилус. Обняв барона, взмокшая балеринка с плакучей косичкой и в юбке, похожей на куцый мешочек для ножниц, разрезающих бурлацкое измерение, встала на один пуант, качнулась и, легонько оттолкнув Землю в чёрный космос, очертила дымчатой щиколоткой радужный полукруг-оберег, уложив её, как колодезный журавель, ему на плечо и словно содрав душевую занавеску с щупалец дождя, жгучими осьминожьими стрекаловами так исхлеставшего голову Штурмундлибе, что та раскрылась костяной розой, выпуская через родничок улиточьи глаза на мозговых рожках — зрение в марианских впадинах — и укрывая прочее тулово в лепесток раковины, напоминающей спираль галактического фуэтте. — Я не хочу, чтобы Регенсбурга завтра не стало — скривились обветренные губы Сольмеке и расширились ее зрачки, будто она видела как ангелы обезумели в отброшенных тенях, в дыму своих милых и рушились, разрывая небо!
  
Поздно ночью, пока они забирались наверх постепенно бледневшей башни усадебного дома, уменьшенной копии соборного шпиля, лестница без ступеней, словно веретено, заплетала её в тугую, всё более неразборчивую для его губ фенечку из девичьего шёлка, атласа и замши, так что завершающий поцелуй Штурмундлибе был похож на сургучную печать на почтовой тесьме, отдавшейся статическому электричеству, точно усатому Бенкендорфу. — Я уже всё приготовил, говорил барон, кормя сосисками своих плотоядных, зорких ночью боевых голубей. И знаешь, я хотел тебе сказать, что на шпиле собора двадцать лет назад жил поэт Рильке, Ему нравилась моя тётка, графиня из рода изобретателя птичьей почты и он безвыходно писал там головокружительные сонеты к Орфею. — С помощью подосланных исторических сосисок! — рассмеялась Сольмеке.
На следующее утро, когда голуби Штурмундлибе с искусно прикрепленными к хвостам сигнальными бикфордовыми огнями направили американские бомбардировщики в дальний пригород Регенсбурга с новопостроенными заводами Мессершмидта (в средневековый город упала только одна бомба, там через двадцать лет на пустыре вырос пятиэтажный уродмаг), легкий самолёт барона, виртуозно разминувшись с присланным за Сольмеке трофейным огровым дальнобойщиком, отправился с ней в Румынию, откуда, после короткой дозаправки, перелетел через линию фронта в русский тыл, где хорошо обученная Сольмеке выпрыгнула с парашютом.
  
ЮЖНАЯ МАНГАЗЕЯ
 
После того как, узнав морщинистого визитёра и обеими руками поддерживая юбочку из лопухов над ожжённой крапивой кожей, Клара Айгуль подбежала чмокнуть ага Дира, Дмитрий Патрикеевич уговорил бабку Сольмеке отдать внучку в языковую спецшколу с продлёнкой. Ночевала Ка (так она про себя укорачивала свое имя) у пожилой родственницы Дмитрия, бывшей воспитательницы детсада Виктории Афанасьевны, любительницы 15-томной переписки Тургенева, в одной из редких многоэтажек в Юмее, рядом с кинотеатром Целинный, в квартире на самом верху. Чёрно-белый сумрак становился зелёным и быстро превращался во второе, шевелящееся внизу небо, начинавшее немолчно орать, ибо у всякой молчаливой звезды, как у впавшей в эйфорию невесты, находился цикадирующий фрачными фалдами жених. Прослойку меж небесами быстро ретушировали черными фонариками летучие мыши, блюстители вкусного мироздания. Вдруг они исчезали, и изумлённый мир, начинённый хрустящими насекомыми крыльями, плавно взмывал вверх, оставляя одно или другое рукокрылое метаться в комнате Ка и норовить запутаться у ней в волосах или в занавеске. Осторожно сняв летучую мышь с тюля, Ка сажала её в трехлитровую банку из-под зелёных помидор, высившуюся ранее в одной из пирамид в витринах центрального гастронома. В городе тоже был бывший Елисеевский магазин, юмейской купчихи Волконской. Помимо сего продукта жители Юмеи питались ещё соусом Южным — из пирамид пониже и заветренным мясом сайгака из прошлогодних заначек степной рыси. Пыльный вампирчик топорщил шёрстку, показывая рыжих клещей. Летучих мышей в Юмее было больше чем птиц и им было легче ориентироваться в городе, чья линия застройки, казалось, показывала то, что происходило под ним, как строчка сейсмографа. Приближалось время каникул, училась Клара Айгуль неплохо, но ей всегда казалось, что в школе был какой-то оптический обман — у одноклассников, для овладения школьными языками — дорастали какие-то дополнительные органы, вернее объёмы, гармонизировавшие общий облик, а за порогом ученики ковыляли с зияниями в головах, плечах, боках, как то было не только у прочих жителей этого города, но и у его зданий, напоминавших забытые неведомо кем сны. И ей, как и летучим мышам, чтобы не ухнуть в неожиданный пробел или прочернь, необходима была акробатика в общении и в окружении. Она заключалась в том, что девочка искусно ступала по каким-то одной ей видимым черточкам города счастливых, которые становились блистающими проспектами после поцелуйного дождя или когда за Ка тянулась шепчущая фага из лиственной светотени в юмейских аллеях.