Вперед в прошлое 8 (СИ)

В холле театра мне встретилась тонкая совершенно седая бабуля, при макияже и с маникюром, с волосами, уложенными в старомодную прическу и убранными под дымчатый газовый платок. Такой даме разве что пожилую графиню играть, но никак не тащить ведро и швабру. Нет, слово «тащить» не подходит — она несла все это гордо, с таким достоинством, что я не выдержал, подошел к ней и спросил:
— Извините, вам помочь?
Не то чтобы я хотел помогать — само так получилось. Поставив ведро, она повернулась ко мне, посмотрела по-доброму и произнесла хорошо поставленным голосом:
— Спасибо, молодой человек. Чем тут поможешь?
Ведро было полно на треть. Я замешкался, и пожилая женщина воспользовалась моментом, поделилась:
— Театр умирает. Стареет и умирает — совсем как человек, который никому не нужен. Как всеми забытый актер. Зарплаты третий месяц нет, на энтузиазме работаем. И гардеробщиками, и уборщиками. Хорошо, хоть пенсия у меня. Да что это я, у нас и ставок-то нет.
— Вы актриса? — уточнил я. — Это видно.
— Заслуженная артистка, — сказала она с печалью — то ли потому, что я ее не узнал, то ли оттого, что приходится влачить жалкое существование. — А раньше, при Брежневе, в Кремль ездили! И на гастроли по всей стране!
Зато окончательно стало ясно, что Андрей сидит без денег, и, да, Наташка его содержит. Я спросил, где находится декоратор.
— Цеха у нас тоже нет. Декоратор, он же бутафор работает за сценой справа. На чистом энтузиазме! Золотой человек Андрей Андреевич. Он сейчас должен быть там.
Человек, может, и золотой, но его женщина — несчастнейшее создание.
Поблагодарив заслуженную артистку, я вошел в зрительский зал, погруженный в полумрак. В тишине, плотной, как бордовые сценические занавески, стучал молоток, звук множился эхом. На этот стук я и направился, поднялся по ступенькам на сцену.
Я ошибся: стучал не молоток, а топорик, которым Андрей забивал гвозди в трон из фанеры и палок. Вокруг валялись обрезки фанеры, картон, у стены сложили нарисованные на картоне избы и деревья: стволы отдельно, кроны отдельно. Увлеченный работой, Андрей меня не замечал. Пришлось его окликнуть:
— Привет.
Вроде негромко сказал, но Андрей вздрогнул, распрямился, выронив топорик — он упал обухом на ногу. Закусив губу, мой престарелый зять зашипел, запрыгал на одной ноге, подтянув колено ушибленной к животу.
— Извините, не хотел напугать. Вы прошли тест на…
Прыгая, Андрей с трудом удержал равновесие и едва не развалил будущий трон.
— Джентльменство, — закончил я.
Мои слова подействовали, как лед на ушиб. Андрей сразу забыл о боли и спросил:
— Почему?
— Только истинный джентльмен, споткнувшись о кошку, назовет ее кошкой.
Андрей рассмеялся, хохотал он от души, невозможно было не разделить его веселье.
— Хорошо сказал! Что это у тебя? — Он кивнул на упакованную керосиновую лампу, которую я держал, как жезл.
— Антикварные вещи. Наташа сказала, вы разбираетесь.
Положив на трон икону, тоже упакованную, я развернул лампу.
— Сказали, что это девятнадцатый век.
Андрей взял лампу, затаив дыхание, повертел в руках, задышал, словно касался груди женщины, которую всю жизнь добивался.
— Какая красота! Откуда она у тебя?
— В Москве на барахолке купил. Что думаете?
— Фарфор… а роспись какая! А ковка! — Он погладил медную девушку. — Произведение искусства!
— Вердикт?
— Не скажу, — мотнул головой Андрей. — Но видно, что вещь дорогая. Есть один ростовщик знакомый, могу ему показать. — Он посмотрел, будто извиняясь: — Хочешь — вместе пойдем. Если ты пойдешь один, обманет. Меня не обманет, мы друзья.
Вспомнилось, как я-взрослый шутил про южный сервис: одни и те же услуги стоят по-разному. Есть цена для всех, а есть — для своих, по-братски. То есть в два раза дороже. Внешность Андрея так и вопила: «Вот он я, обмани меня! Ну пожалуйста!»
— Сколько дали бы, если б были перекупщиком?
Андрей надул щеки и шумно выдохнул. Поскреб темечко, мотнул седой лохматой головой.
— Долларов сто минимум… Нет, больше. Намного больше, если она импортная. За сколько купил?
  
— Меньше, чем за сто, — уклончиво ответил я. — Причем намного.
Делим на два и убираем ноль.
Приставать с расспросами Андрей не стал, ходил, держа лампу, как младенца. Споткнулся о распиленную доску и отдал предмет старины мне.
— Фарфор потемнел, можно что-то сделать? — спросил я.
— Элементарно! Я сам могу.
— Но я пришел не из-за нее, есть еще кое-что.
Я развернул икону. Андрей спикировал на нее коршуном, перевернул обратной стороной, и у него задрожали руки.
— Господи-божечки! — Он провел пальцем по полуразрушенной рейке, скрепляющей деревяшки. — Шестнадцатый век как минимум.
— Как ты узнал? — поинтересовался я, от волнения переходя на ты.
— Краски. Кажется, в восемнадцатом веке использовали масляные, а тут — нет. И вот эта реечка, шпонка, тонкая и плоская. В разное время использовались разные. Господи, да от нее не осталось ничего! Позже они стали другими.
— Там силуэт мужчины. Кто это? Иисус?
— Кто-то с книгой. Может, и Иисус… Хотя нет, вроде не похож. — Андрей прищурился. — Но точно не Богородица. Да кто угодно может быть. Имя святого, увы, затерто. Любой христианский святой — это прежде всего книжник, священная книга — символ, понимаешь? Часть его самого.
Я потер лоб и спросил:
— Думаю, мало кто из них был грамотным.
— Говорю же — символ! — то ли возмутился, то ли обиделся он.
— А можно ее восстановить? Осветлить, чтобы хотя бы образ был узнаваемым.
— Можно. И это не так сложно, как кажется, — обнадежил меня он. — Есть знакомый реставратор… Да я и сам могу, это чистая химия… Но не рискну: опыта мало.
Ненадолго задумавшись, Андрей сказал виновато:
— Но он бесплатно работать не будет.
— Не вопрос. Узнаешь у него, что почем?
— Это же надо! Она бесценна! — Будто не слыша меня, он вскинул голову. — Четыре века! Ты представляешь, что видела эта икона, что она может рассказать?
Как-то не по себе стало: для кого-то это святыня, а для меня — просто дорогой предмет. Да и для Андрея — святыня. Не потому, что он верующий, а оттого, что знает истинную цену таких вещей, и она измеряется не деньгами.
Он и сам по роду своей деятельности был немного художником, немного плотником, но — творцом. Я не спешил забирать икону, Андрей — не торопился с ней расставаться.
Наконец вернул ее.
— Я спрошу у реставратора. Потом, если не доверяешь мне, пойдем к нему вместе, и пусть работает под присмотром, а то мало ли.
— Дело не в том, доверяю или нет. Если она действительно ценная… В наше время убивают и за сто долларов. Но ты узнай, да.
Андрей забыл о своей работе, заходил по сцене туда-сюда. Никакой актер не сыграл бы лучше вдохновленного и озадаченного человека. Казалось, мир перестал для него существовать.
— Если он возьмется, — сказал я, — договаривайся на вечер любого дня, часов на девять. Попрошу кого-нибудь сурового и внушительного тебя подстраховать.
На ум пришел разве что Каналья, и я поймал себя на мысли, что он единственный взрослый мужчина, которому можно доверять на все сто процентов.
— Это… это фантастика! — с придыханием проговорил он. — Ты нашел больше, чем клад! Вот это я называю везением!
Я неспешно упаковал икону, потом — лампу и подумал, что это самые ценные вещи в нашей квартире. Но переживать о их сохранности вряд ли стоит: если залезет какой наркоман, то вынесет в первую очередь телик и кастрюли. Может, вещами прельстится, а антиквариат сочтет хламом. Только если Андрей кому-то похвастается, вот только тогда воры нагрянут конкретно за иконой и лампой. А ведь он наверняка разболтает! Потому я сказал:
— Андрей, никому не говори, что эти вещи мои. Чьи угодно, придумай что-нибудь, но обо мне или о моей семье — ни слова.
Зять на долю секунды остолбенел, кивнул, как болванчик, и я понял, что сделал — внушил ему, и, похоже, успешно. Промелькнула мысль внушить, чтобы забыл Наташку, но я отогнал ее. Может, лучше внушить, чтобы устроился на работу, где платят, и слез наконец с шеи малолетки?