Щепа и судьба (СИ)

Оделся и вскочил на слабо сопротивляющегося тому мерина, погнал по ближайшим перелескам, надеясь на чудо. Думалось, вот они, телочки мои где-то здесь притаились, решили со мной в прятки поиграть, сейчас вспомнят, что им по расписанию уже обратно в загон положено направляться на отдых. Но нет, чуда, как и положено, явлено мне не было. Хотя там и сям виднелись следы копыт и неизменные визитные карточки в виде круглых лепешек после дневного телячьего пиршества.
Истратив последние силы на бесплодные поиски, повернул обратно к дороге и глазам своим не поверил: мои ненаглядные телочки, как туристы на маршруте, цепочкой степенно вышагивали в сторону деревни! Но прикинув, понял, что их почти в два раза меньше от положенного числа рогатых голов. Рассвирепев, погнал остатки стада рысью в гору, подняв огромнейшее пыльное облако, да так, что пришлось самому спуститься к речке для отмывания начисто запорошенных глаз. Когда поднялся на гору, все мои подопечные уже мирно укрылись в глубине загона, встав головами друг к другу, выставив в мою сторону прутики грязных хвостиков. Для верности закрыл ворота, покрепче привязал к изгороди коня и решил, лучшее из всего, что могу предпринять, это тоже отправиться в свой собственный загон и завалиться спать.
Но какой там сон, когда в голове сидела одна-единственная мысль: что делать? Примерно через час мучительных переживаний услышал протяжное мычание и с фонарем в руках выскочил на крыльцо. В мои ворота уткнулись повинными мордами четверо заблудших подружек, просящихся на ночлег. Отвел их в загон, где они были радостно встречены своими сестрами, пополнив тем самым рекрутские ряды разбежавшегося телячьего войска. Спать мне в ту ночь так и не пришлось, поскольку еще десятка два попытавшихся дезертировать в первый же день моего командования телушек вняли здравому разуму и решили, что лучше встреча с плохим пастухом, чем с хорошим, но голодным медведем. К утру после неоднократных подсчетов, в результате которых число рогатых голов то резко увеличивалось, то уменьшалось наполовину, все же пришел к выводу, что около двух десятков этих самых буйных голов не смогли самостоятельно найти дорогу в родной загон.
Тут передо мной встала очередная проблема: выпускать ли их на волю, тем самым подвергая себя очередной опасности окончательно растерять все, что удалось собрать в злополучный загон; или же скакать по полям в поисках отсутствующих четвероногих? Скажу честно, меня не устраивал ни тот, ни другой вариант, но выхода не было, и пока вразумленные вчерашними скитаниями телушки особо не проявляли желания повторить свои странствия, решил продолжить поиски вообразивших себя партизанами и окончательно потерявших данное им свыше чувство стадности неразумных животных.
  
Остракизм без абстракции
 
Печальная реальность ждала меня на другой день в качестве очередной подставы. Верный еще вчера мерин оставил свой пост у изгороди, каким-то хитроумным способом стянув с морды уздечку, которая теперь немым укором свисала с верхней перекладины. И уверен, сделал это он вполне осознанно и злонамеренно, выразив тем самым свое отношение к моему непрофессионализму в качестве пастуха и конечно же никудышного наездника. Если когда-то в древних полисах свое отношение к неудачникам и прочим маргинальным элементам выражали путем их изгнания, то в нынешней ситуации все, что меня окружало, давало понять о своем неприятии ко мне. И отношение свое они выражали не напрямую, а некими намеками в абстрактной форме, истолковать которые можно было как угодно. Но лично мне виделось одно-единственное толкование: «Мы тебя не хотим и не принимаем!»
Вспомнилась не к месту всплывшая из каких-то дальних закромов памяти поговорка: «Узда наборная, да лошадь вздорная». Зато ничего подходящего о горе-хозяине ни реального, ни абстрактного на ум не приходило, а зря, лично о собственной персоне был в тот момент далеко не лучшего мнения. Прихватив с собой затертую и потому скользкую уздечку, двинулся в сторону соседней деревни или, как ее здесь именовали, центральной усадьбы, куда, скорее всего, и рванул не поверивший в доброе к нему отношение Лехин коняга в надежде найти там истинного своего хозяина. Телки с пониманием глядели мне вслед и, возможно, даже сочувствовали, хорошо, что молча.
 
Деревня, где находилось колхозное правление, магазин, почта и даже присутствовала нормальная телефонная связь через коммутатор, разрослась как на дрожжах в период так называемого укрупнения колхозов. Ранее то была обычная деревенька, хотя и звалась селом, потому как в стародавние времена кто-то из состоятельных граждан срубил там приходскую церковь. Хорошо ли, плохо ли, но в хрущевские времена родилось в хитроумных партийных головах решение об упразднении по всей стране деревенек, названных бесперспективными. И начали тот эксперимент с закрытия медицинских пунктов, школ, магазинов по всей округе, оставив признаки цивилизации лишь в одной из десятка существующих когда-то деревень.
Многие старики поминали ту реорганизацию недобрым словом, называя ее не иначе как вредительством. Не думаю, что кто-то из тех партийцев решил тем самым вытравить жизнь из большей части сельских поселений, вступив в сговор с какими-то там заговорщиками. Скорее всего решили, как всегда, по недомыслию и от лишнего усердия проявить себя перед лицом руководства. Но эксперимент их привел к полной гибели половины, если не больше некогда вполне благополучных мест, веками обжитых трудолюбивым народом.
В результате численность сельских жителей резко сократилась, а вместе с ними и посевные площади, и поголовье скота, и многие кустарные производства потихоньку заглохли, будто их и вовсе не было. Погасли огоньки в окнах миллионов изб и домов. К слову сказать, многие престарелые жители не пожелали уезжать с родной земли, оставшись умирать в обезлюдевших, больше похожих на кладбищенские погосты, чем на человеческое жилье деревнях.
Так и моя деревенька, обреченная на мучительную смерть, как подсеченная, вчера еще налитая соком березка, даже не поняла поначалу, что произошло. Но вскоре очухавшийся народ не выдержал такого изуверства и рванул кто куда: в город, на целину или в разрешенную для продолжения жизни главную усадьбу. А на месте добротных домов остались жалкие остатки заросших крапивой и лебедой огородов и зияющих пустотой овощных ям.
Оговорюсь, почти ко всем оставленным людьми селениям тянулись две алюминиевые жилки, оставленные властями по недоразумению или по простой забывчивости. А может, сил не хватило убирать столбы и провода. Как знать… Все, кто пользовался крохами государственных мощностей, наверняка про себя или вслух благодарили забывчивое руководство, позволившее им не возвращаться к лучинам или вечно коптящим керогазам. И я лично несказанно благодарен тем, кто не позволил нам, выбравшим жизнь вдали от городской суеты, не скатиться до уровня каменного века и не вести свое существование в потемках. Так что, спасибо им огромное за ту не отнятую малость, подаренную почти даром привыкшему и к большим потерям народу.
Главная же усадьба, впитавшая в себя кровь и плоть более десятка поглощенных ей деревень, благополучнее от того не стала. К тому же церковку, доставшуюся им от предков в наследство, они не сберегли, превратили в клуб, а потом и вовсе спалили по пьяному делу. Кстати говоря, в моей деревеньке мужикам и вовсе в голову мысль не пришла храм или часовню поставить. Может, потому и наказал их Господь исходом с мест родных, поскольку не стоит город без праведника, а праведник вне храма редко явиться может.
Да и в самой центральной усадьбе мне не был явлен даже самый захудалый праведник, при виде которого душа моя могла бы прийти в трепет и захотелось самому совершить нечто благостное. Зато встречались там мужики все больше нетрезвого образа жизни, как в большинстве российских деревень, поскольку иного времяпрепровождения нынешние власти предложить им не могли. И бабы были им под стать. Потому и шел я в ту деревню, то бишь село, не особо надеясь на чью-то помощь. И имел единственное желание хоть из-под земли достать Лешкиного мерина, без которого и вовсе стало тяжко. То, что разбежались глупые телки, еще можно как-то пережить, чего с них неразумных взять. А вот утеря коня, точнее, мерина как-то очень серьезно ударила по моему мужскому самолюбию.