Очарованный (СИ)

Ничто не открывало неуловимую дверь в это табу, кроме восхитительного места.
Ничего, кроме Александра и его особого мастерства.
По моему телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодной комнатой.
Когда я не отреагировала достаточно быстро, Александр запустил руку мне в волосы и стащил меня со стула, так что я рухнула на пол на колени. Мгновенно, инстинктивно, моя голова изящно склонилась, позвоночник выпрямился, и мои руки встретились, как ожерелье, застегнутое за спиной.
— Как всегда, — сказал он тем же мягким тоном, с теми жесткими словами, которые всегда казались громче, чем он их произносил. — Но я всегда предпочитал, чтобы ты был украшена драгоценностями, которыми я владею, как на твоей плоти, украшенной бриллиантами и рубинами, так и с отпечатками синяков и любовных укусов.
Я хрипло застонала, когда он вонзил зубы в место соединения моей шеи и плеча и сильно втянул кожу, так что она распухла у него под языком. Когда он отпрянул с громким чмоканьем, влага восхитительно остыла на моей коже и покрыла мою кожу мурашками. Он коснулся этого места кончиком флоггера, который держал в руке, и нажимал, пока я не зашипела от боли.
— Мак на твоей коже, — пробормотал он, словно потерявшись в мыслях и желаниях. — Раньше я видел маки за Перл-Холлом и думал о том времени, когда я трахнул тебя там на земле.
— Да, — тихо прошипела я, потому что думала об одном и том же всякий раз, когда видела свой любимый цветок, навсегда запятнанный воспоминаниями об Александре и о том, как он меня трахал на прощание.
Я наклонила шею глубже, как лебедь, ищущий сна, только я искал глубокий, мрачно-вкусный укус Александра в мою шею. Я хотела, чтобы он посадил сад синяков под моей кожей, поливал их моими слезами боли и смотрел, как они распускаются под собственническим жаром его взгляда.
Я хотела, чтобы он использовал меня как холст, чтобы выразить все свои самые темные желания.
Используй меня, наполни меня, сделай своей изнутри.
Я думала, что слова содержатся в моей голове, громко гремят, но ограничиваются моим собственным разумом. Это были опасные слова для человека, который доказал, что может приходить и уходить, но держал наши связи на у себя в руках, так что я всегда была связана с ним, всегда была его, даже когда он меня не хотел.
Я бы никогда не произнесла их вслух, если бы была в здравом уме.
Но я не была.
Я никогда не была такой, когда руки Александра формировали мое тело в его искусстве.
— Я собираюсь использовать тебя. Я собираюсь отметить твой язык вкусом моего члена и твою кожу отпечатком моей ладони. Я собираюсь наполнить тебя. Я собираюсь прижать тебя руками и зубами и насадить на свой член, чтобы ты несколько дней чувствовал мой ожог между бедрами. Но ты уже знаешь, ты была моей внутри и снаружи с того дня, как мы встретились.
С моих приоткрытых губ сорвалось хныканье, я постыдно жаждала будущего, которое он описал, и была жалко разочарован тем, что оно еще наступило.
— Но сначала, — слова Александра откололись от его шикарного языка, как осколки гранита. — Ты докажешь мне, как сильно ты скучала по своему Хозяину. Как ты жаждешь снова стать моей добровольной рабыней.
— Я не чья-то рабыня, — почти пьяно пробормотала я, подстегиваемая инстинктом, но расфокусированная от тоски.
— Ах, вот здесь ты в корне неправа. Видишь ли, твое порабощение мной не имеет ничего общего с валютой и контрактами, а связано только с твоим желанием быть мной использованной. Ты принадлежишь мне во всех отношениях, которыми я могу пожелать.
Одна из его связанных рук внезапно оказалась по диагонали над моей грудью, наклонившись вниз по животу, так что он мог обхватить весь мою скольскую промежность одной большой ладонью. Я была прижата к нему, к нему, окруженная его теплом и прохладным лесным ароматом. Прошли годы с тех пор, как я была так близка к другому человеческому существу, и тот факт, что именно Александр вернул мое тело способом, известным только ему, заставил мой мозг вспыхнуть коротким замыканием с изысканной страстью и чем-то большим, чем-то неуловимым, что мои кости лучше расположились под кожей, как будто до этого момента они были сломаны и неправильно вправлены.
 
— Ты говорила, что мне придется снова заслужить твое подчинение, но это неправда, так ведь, моя красавица? Мне нужно снова заслужить твое доверие, твою нежность и твое бездонное сердце. Но твое подчинение? Ах, оно по сути и так мое. Так же, как луна владеет приливом, а солнце — небом.
Я открыла рот, возможно, чтобы протестовать, или, что более вероятно, чтобы попросить его трахнуть меня, как бы то ни было, даже если это испортило мне разум и сердце одновременно. Мое сердце болело от удара его сладких, нехарактерных слов. Мне нужно было что-то, что могло бы выбросить меня из головы, чтобы я смогла противостоять его эмоциональной атаке и сосредоточиться на физической. Он разжал меня, и я резко упала вперед, его освобождение было таким же мощным, как автомобильная авария, бросившая меня вперед.
Резкий шорох кожи, рассекавший воздух, когда я выпрямилась, успокоил меня на секунду, прежде чем я успела заговорить, а затем я застонала от сладкой боли после ударов плетью по голой коже моей спины.
Он сильно избил меня, было всего несколько секунд между каждым ударом, мягкие кисточки впились в мою плоть, словно острие ножа. Боль от порки выстраивалась, как горячие кирпичи, один за другим, в стену жгучего удовольствия у меня за спиной.
Я оставаласьв позе по его желнию, краснея от цвета его похоти, врезавшегося в мою кожу, и я чувствовала себя более комфортно, чем за последние годы.
Мне нужно было это, сгибаться до такой степени, что сломаться, просто чтобы почувствовать, как далеко я могу растянуться, просто чтобы знать, что я делаю все возможное, чтобы доставить удовольствие кому-то, кто достоин моих усилий.
А Александр был достоин.
Независимо от того, что он сделал, мое тело и душа, мой дух были в его власти, и я обещала нам обоим, что они никогда не будут такими.
Но я была слишком далеко в подпространстве, чтобы думать об ошибках своего пути, упрекать или стыдить себя за желания, которые слишком долго были вплетены в ткань моего характера, чтобы их можно было расшить и перемотать.
Поэтому к тому времени, когда Александр отошел от пульсирующей боли в моей спине, я была именно такой, какой мы оба хотели меня видеть.
Пустой, но живой и с одной-единственной целью.
Подчиниться воле моего Хозяина.
— В этот первый раз я не буду сдерживаться, — пообещал он, услышав лязг пряжки ремня и чувственный скрип расстегивающейся молнии. — Но ты примешь все, что я могу дать, как хороший маленький сабмиссив, не так ли, bella?
Затем горячий, твердый кончик его члена коснулся моих губ, окрасив их рассолом спермы. Я застонала из глубины своего сжимающегося кишечника, когда мой язык провел по его вкусу на моем рту. Он остановил мои усилия, вплетя твердые руки в мои волосы, прижимая мое лицо именно на том расстоянии и под углом, которые ему были нужны, чтобы использовать меня наилучшим образом.
— Открой рот и держи его открытым. Я хочу использовать тебя до тех пор, пока ты не потечешь слюной и не задохнешься на моем члене, а потом я хочу, чтобы ты заткнула рот ради этого.
Дрожь пробежала по моему телу, когда мои губы открылись. Мое горячее, тяжелое дыхание обдавало всю его длину, и мне остро хотелось, чтобы мне не завязывали глаза, чтобы я могла видеть, как пульсируют для меня толстые вены на его члене.
Вместо этого я почувствовала, как они скользят по моему языку, когда он запустил руки в мои волосы, чтобы прижать меня к своему члену, пока он не застрял у меня в горле. Я сглотнула вокруг него, напевая тайные слова своего удовольствия, пока ухаживала за его членом, пока он водил им по моим губам, как скрипач управляет своим смычком. Звуки, которые мы издавали вместе, были непристойными; влажное прикосновение моих губ к его коже, горячий вихрь моего дыхания, обволакивающий его длину каждый раз, когда он вырывался из моего горла, и слабая вибрация моих постоянных, бормочущих стонов и стонов. Мы наполнили пустую, просторную комнату музыкой его Доминирования и моего подчинения, и я никогда не слышал аболее приятной симфонии.