Жемчужина дракона (СИ)

  
Ната Лакомка
 
Монашки и драконы. 2. Жемчужина дракона
   
Глава 1. Подмена девиц
 
Наверное, три года в монастыре сильно меня изменили, потому что дядя долго смотрел на меня, и взгляд у него был растерянный.
— Магали? — спросил он неуверенно.
— Рада, что вы меня узнали, — ответила я любезно, словно мы встретились не в монастыре святой Чаши, а при дворе короля. — Как поживаете? Как поживает ваша милая жена? А как Изабелла? Надеюсь, с ней все хорошо? Передавайте ей тысячу приветов и поцелуев.
Он уловил насмешку и нахмурился.
— Ты оказалась здесь не по моей воле, а из-за своего отца.
Разумнее было бы гордо и презрительно молчать, а не язвить, но я ничего не могла с собой поделать. Едва увидев этого человека, кровь во мне так и забурлила — от негодования, от злости, от обиды за предательство. Я не могла отомстить дяде — что может сделать монастырская воспитанница, но даже собака, посаженная на цепь, лает. Вот и я не сдержалась и попыталась уколоть дядю хотя бы словесно.
— Конечно, барон де Корн ни при чем. Невинен, как барашек, — сказала я. — Ведь вы даже не подозревали, что ваш родной брат, с которым вы так тесно общались, готовит мятеж, а я в свои шестнадцать лет, само собой, была в курсе всех замыслов по свержению королевской власти. Хорошо хоть, сама не участвовала, иначе монастырем бы не отделалась.
Дядя побагровел и не сразу нашелся, что сказать.
— Что же вы замолчали? — я села в кресло матери-настоятельницы, заставив сестру Цецилию и сестру Матильду, сопровождавших меня, поморщиться. — Потрудитесь сообщить цель вашего визита?
— Прекрати ломать комедию, — сказал дядя сквозь зубы.
— Отчего нет? — спросила я с холодной любезностью. — Здесь так мало развлечений, что немного комедии нам не помешает.
Вошла мать-настоятельница, увидела меня в своем кресле, увидела, как дядя едва не скрежещет зубами, и сразу все поняла.
— Теперь вы понимаете, барон де Корн, — сказала она скорбно, — как нелегко нам приходится с вашей племянницей?
— Сейчас он расплачется от сочувствия, — подсказала я.
Мать-настоятельница сделала знак сестрам, и сестра Цецилия крепкой рукой вытащила меня из кресла. При этом она больно ущипнула меня за плечо. Она всегда щипалась хитро — с вывертом. Это было особенно больно, но я не стала жаловаться, потому что жаловаться было бессмысленно.
— Отец Бертран считает, что девушка одержима, — продолжала мать-настоятельница, — и полгода назад мы начали обряды экзорцизма…
— Но не преуспели, как я вижу, — проворчал дядя. — Дайте мне поговорить с ней наедине.
Мать-настоятельница кивнула сестрам, и они все удалились, а я снова уселась в кресло. Не из вредности, а потому что неделя в карцере не прибавила мне сил, и стоять совсем не хотелось. Хотелось сесть, а еще лучше — лечь.
— Отвратительно выглядишь, — сказал дядя без обиняков.
— Чувствую себя еще отвратительнее, — заверила я его. — Но вы же именно этого хотели?
— Я никогда не желал тебе зла.
— Считайте, я вам не поверила.
— Напрасно ты так предвзято ко мне относишься, — дядя придвинул стул и сел напротив.
Я иронично приподняла брови и вежливо поинтересовалась:
— В самом деле, напрасно?
Ожидалось, что сейчас дядя начнет известную песню про то, что он ничего не знал, что он не мог помешать аресту моего отца и не мог спасти меня, потому что доказательств моей невиновности не было, но тут барон де Корн меня удивил.
— Да, я поступил с тобой не очень хорошо. Твой отец сам виноват, что связался с мятежниками, но я не мог сказать, что деньги, обнаруженные в твоей спальне, были моими.
— Не просто вашими, а вашими деньгами для государственного переворота, — напомнила я, удивленная такой откровенностью.
— Это не доказали, — напомнил дядя.
Я попыталась взглядом выразить все, что о нем думаю, но дядя только усмехнулся:
— Ты вправе ненавидеть меня, Магали, но я надеюсь, когда-нибудь ты поймешь, что двигало мною в тот момент. Поймешь и простишь.
 
— Вами двигала трусость?
— Нет, любовь.
Сегодня был день чудес, несомненно. Я подперла щеку и сказала:
— Боже мой. Уже плакать от умиления?
— Можешь мне не верить, — продолжал дядя, — но в тот момент я думал о своей семье — о баронессе, об Изабелле. Их жизни для меня важнее всего. Я не мог допустить, чтобы они пострадали.
— Вместо этого вы предпочли, чтобы пострадала я.
— Они — моя семья, моя жизнь, — сказал барон. — Когда-нибудь ты поймешь меня. Все разговоры о вселенской справедливости превращаются в ничто, когда речь идет о безопасности тех, кто тебе дорог, кого ты любишь.
— Замечательные слова, — я бурно поаплодировала. — Монахини твердят мне о любви раз по сто на дню. Они бы умерли от счастья, скажи я то, что вы сейчас сказали — наплевать на справедливость, да здравствует любовь!
— Твои манеры по-прежнему оставляют желать лучшего, — сказал дядя, удрученно покачав головой.
— Видите ли, дядя, монастырь — не самое удачное место для улучшения манер.
— Судя по всему, тут тебе не нравится?
— Вы необыкновенно догадливы.
— Могу вытащить тебя отсюда, — дядя перешел на деловой тон, и я мгновенно перестала дурачиться.
Мы некоторое время молчали, буравя друг друга взглядами, а потом я уточнила, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее:
— Вытащить из монастыря?
— Ты необыкновенно догадлива, — подтвердил барон. — Хочешь оказаться на свободе?
— Хочу, — произнесла я одними губами. — Но ведь это не просто так? Не по вашей доброте?
— Ты должна кое-что сделать, — подтвердил дядя.
Я выдохнула, чтобы не согласиться слишком поспешно:
— Кого-то надо убить? О нет, на убийство я не согласна, даже не уговаривайте.
— Ты станешь моей дочерью.
— Что, простите? — мне показалось, что я брежу.
Это был день чудес или день шуток? Я смотрела на дядю настороженно, но лицо его было совершенно серьезным.
— Мне надо, — сказал он, как отчеканил, — чтобы ты притворилась моей дочерью и отправилась на смотрины невест к ди Амато.
Несколько секунд я обдумывала услышанное, а потом переспросила:
— Отправиться к герцогу ди Амато вместо Изабеллы?
— Точно, — кивнул дядя. — Провалишь испытание, вернешься — и свободна.
— Свободна без титула, денег и родовых земель? — уточнила я, подавив желание сразу крикнуть «да!». — Сомнительная сделка.
— Без титула, но с некой суммой на расходы и деревней Юнавир.
— Где лавандовые поля? — уточнила я.
— Они самые, — подтвердил дядя.
— Только притвориться Изабеллой, провалить смотрины — и все? А если ди Амато выберет меня?
Дядя усмехнулся так, что я возненавидела его еще сильнее, чем ненавидела за предательство.
— Считаете меня такой уж уродкой? — холодно произнесла я.
— Нет, не считаю, — дядя откинулся на спинку стула, достав часы на цепочке и посмотрев время. Судя по довольному виду, он уже понял, что я согласна. — Но драконы любят девиц милых, покорных, нежных. Вряд ли это о тебе.
— Так ди Амато — драконы?
— Король Рихард раздает титулы своим родственничкам. Сейчас каждый герцог в этой стране — дракон.
— И вы отправляете меня — дочь мятежника, в логово захватчиков? — я забарабанила пальцами по подлокотнику кресла. — Если узнают, вам не поздоровится.
— Если ты не скажешь, то никто не узнает, — обрадовал меня дядя. — Изабелла ни разу не была при дворе. Я исправил ей метрики, теперь она Клер-Изабелла. Младшая дочь, только и всего. А Изабелла де Корн вернется со смотрин и… умрет. Например, от разочарования, что молодой ди Амато ее отверг.
— Так он молодой? — спросила я, хотя это было совершенно не важно. — Всем драконам лет по сто, по-моему.
— Старый ди Амато умер, — пояснил дядя. — Титул наследовал его сын — Ланчетто. Ему всего двадцать пять. Красавец, богач, любимец короля, завидный жених.