Последний Гравёр крови (ЛП)

Ее первая мысль была не о разбитых костях, а о чем-то намного ценнее: ее рука потянулась к груди, ища кольцо, которое она носила на шнурке вокруг шеи. На миг она в панике подумала, что потеряла или сломала его, пока не почувствовала его прохладу на своей коже. Только тогда она вспомнила о погоне. Ощущая вкус крови, Нхика потянула себя вперед. Ее тело разрушалось, но она вылечит его позже. С какой энергией? Об этом она тоже подумает позже.
Кровью перепачканными ногтями, она дергала за веревки, обвившие ее лодыжки. Нхика заглушила рецепторы боли, когда они вновь ожили, раскрыла дыхательные пути, когда они забивались жидкостью, выправила сломанные ребра, пока не делала слишком много одновременно, ее внимание было так рассеяно между ее телом, ловушками и крышами, что оно иссякало, как дым.
Они нависли над ней, фигуры загораживая небо. Она ползла прочь с жалкостью уцелевшего муравья, лишенного ног, но один из них схватил ее за волосы, чтобы поднять ей голову. Она услышала хруст сломанных костей, которые не ощущала - еще одна проблема на будущее. Нхика боролась с ними, пытаясь дотронуться до кожи, но находила только толстые перчатки и длинные рукава.
- Это настоящая? - спросил один из них, и мужчина, схвативший ее, сильно встряхнул.
- Конечно, нет, но она точно выглядит, как настоящая, да? Вероятно, чистокровная яронгезка, -сказал другой. Он ткнул ее ботинком. Хотя они не верили, что она - гравер крови, их суеверие проявлялось в многослойной одежде. Их единственная ошибка была в том, что они не скрывали свои лица.
Нхика стремительно высунула руку и схватила одного из Мясников за лицо. Они коснулись друг друга всего на мгновение, но этого было достаточно. Он отшатнулся, но это было слишком поздно. Он отступил, кашляя и задыхаясь, с кровоточащим носом и красными глазами. Он сжал лицо и уставился на нее, глаза вылезли из орбит.
Она взорвала все сосуды в теле мужчины, там, где успела его задеть.
- Черт, она настоящая! - протянул он, когда на его лице вспыхнул синяк в форме ее отпечатка. Нхика воспользовалась возможностью и высвободилась, но план был плохо продуман - другой Мясник легко схватил ее, прижав руки к спине своими перчатками.
- И подумать только, я почти проигнорировал этот вызов, - сказал мужчина, схвативший ее. Он достал кусок ткани, чтобы связать ей руки, обматывая, пока не начало гореть.
Рецепторы боли включались один за другим. Она истощила слишком много энергии. Нхика вдыхала запах крови с каждым вдохом, поначалу медленно, а затем все сильнее и сильнее, пока ее зрение не затуманилось. Сердцебиение громко звучало в ушах, и она чувствовала, как сознание покидает ее, хотя и застывала, сжимая зубы. Диалог Мясников становился все более приглушенным, когда она обратила внимание на свое внутреннее состояние, туша пожары по всему своему телу. Уже сейчас она чувствовала, что сдастся под воздействием боли.
Края ее зрения затемнялись, дыхание становилось коротким. Через туманный звон в ее ушах она смогла различить слова Мясника: - Посмотри на это! Настоящий, живой Гравер крови. Сколько же из них, по-твоему, осталось?
Тогда тонкая нить ее сознания оборвалась.
Нхика медленно вернулась к сознанию из своего оцепенения. Она находилась в теплой освещенной комнате, окна открыты, чтобы пропустить свежий воздух, а рядом с ней кровать ее матери. Это была мать, которая отстранила руку Ники, разрывая связь Целительства сердец, но Нхика покачала головой.
- Я смогу, - сказала она, снова схватив руку матери. Ее Целительство сердца вплелось в тонкую кожу, погружалось в слабые мышцы. Она ощущала изъеденные нервы, атрофированные с правой стороны. Когда ее энергия поднималось по спинному мозгу, она боролось с жужжанием, зудом - что-то вирусное, как когти по коже Ники. Затем, в черепе матери, была такая каша из ее тканей, но Нхика не знала, с чего начать. Была ли это опухоль? Может быть - она могла снять давление с нервов, восстановить функцию конечностей матери. Или, может быть, это были все эти мертвые ткани, но Нхика не знала, как начать их восстановление, не зная, что ее бабушка умерла год назад, не зная, что она едва ли может успокоиться, не зная...
 
Снова мать оттолкнула ее руку. - Нхика, дорогая, - сказала она, слова вырывались из нее изнемождено. Она сглотнула, но это выглядело больно.
- Я могу вылечить тебя, - настаивала Нхика, подавляя слезы - они не помогут. Ей было всего двенадцать лет, но она знала, что должна быть сильной; она была единственной, кто мог ею быть. Они обе остались последними из семьи.
Ее мать моргнула, наклонила голову. Это было всё, что она могла сделать. Даже сейчас, с изможденными мышцами и истощенным лицом, она была красива: кожа, золотом полюбившая солнце, каждая веснушка - поцелуй, и глаза великолепного черного оттенка. Ее треснувшие губы смогли улыбнуться. - Ты попробовала. Все хорошо.
Слезы жгли; Нхика сдержала их. - Я читала книги бабушки - это, должно быть, проблема мертвых нервных клеток, если бы только я могла их исцелить, тогда я -
- Хватит, Нхика, - сказала ее мама, и строгость ее голоса была достаточной, чтобы заткнуть Нику. Ее конечности шевелились под простынями, каждое движение давалось с трудом, когда она тянулась за чем-то под своей рубашкой.
Это был семейный костяной перстень, единственное, что выжило в огне, унесшем бабушку Ники. Даже когда ее мать вздрагивала от боли при его снятии, Нхика не помогала - потому что этот костяной перстень означал конец. Это означало, что больше ничего не сделать.
Ее мать протянула его ей. Нхика не взяла его. Теперь слезы текли.
-Пожалуйста. Не оставляй меня, -сказала она. Что у нее останется?
И в глазах ее матери тоже навернулись слезы. Ее взгляд упал на кольцо, каждая полоска белой кости на фоне черного оникса обещание памяти. Однажды это было у ее бабушки, а до этого у ее прабабушки, а до этого у ее прапрабабушки, и...
И теперь оно принадлежало ей.
Нхика проглотила слезы. Посмотрела. Осталась неподвижною у постели, потому что что ей делать? Если она не смогла спасти даже собственную мать, то в чем смысл целительства?
Ее мать с трудом проглотила слюну, набираясь сил для следующих слов: - То, что я не могу остаться, не значит, что я тебя покидаю.
Только после этого Нхика положила ладонь на ладонь матери и приняла кольцо.
Сознание вернулось к ней в виде шума обезьян и пения птиц, а затем холода холодного пола под ней. Боль пришла последней, пробираясь обратно под ее кожу, несмотря на ее попытки заткнуть ее. Каждая пробка, которую она закрывала, лишь заставляла другую прорываться.
Ее щека жгла от грубого бетона. Со стоном Нхика поднялась в сидячее положение, глаза привыкали к темноте. Теперь она увидела, откуда доносились звуки - она была в зверинце, черепахи и красочные птицы, обезьяны, в клетках, некоторые мертвые. И она, гравер крови, была просто еще одним пойманным животным посреди всего этого. Это был небольшой склад, и все же Мясники умудрились запихнуть туда столько товаров с черного рынка, сколько смогли - слоновые бивни простирались на одном столе, а на другом было в порошке что-то, закладываемое в квадраты. Еще больше товаров лежало за пристегнутыми деревянными ящиками, помеченными как ОПАСНЫЕ МАТЕРИАЛЫ.
Так вот, это была Скотобойня.
С содроганием она вспомнила о своем кольце. Нхика нащупала его сквозь слои одежды с окованными запястьями, ребра и плечи кричали от каждого движения, пока она не нашла его, все еще запутанным вокруг ее шеи; Мясники, должно быть, не посчитали его достаточно ценным, чтобы забрать. И в самом деле, это не так-не для кого-то, кроме нее. Оно было сделано из кости и оникса, с трещиной посередине от пожара. Никто другой не мог прочесть надпись на внутренней полосе, три символа, образующие ее фамилию: Суоньясан. Никто другой не нашел бы ценности в тех вставках из кости вдоль оникса, каждый кусочек, взятый из сердца в ее родословной. Никто другой не заметил бы, что ободок неполный, с еще свободным местом для ее бабушки, для нее, для тех, кто должен был прийти после.