Почему я ненавижу фанфики (СИ)

— Прости.
— Сейчас выглядело, будто я пытался надавить на жалость, — хохотнул он. — Это было давно, так что забей. Ты сам спросил, а я не скрываю. Такую кучу дерьма трудно спрятать.
Он снова закурил, и снова — с болезненной обреченностью бесконечно ломкого человека. Немногие разглядели бы за его надменностью взрытые котлованы страданий, но я их видел отчетливо. Может быть потому, что мне самому сейчас было невыносимо плохо.
— У тебя… проблемы с легкими? — наконец, предположил я. — Больно дышать?
— Нет, — Никита покусал пирсинг в губе. — Я боюсь сигаретного дыма.
— Почему?
— Ну знаешь, — Никита открыл окно и повис на подоконнике, уперевшись в него локтями. Ветер взлохматил короткие, смолянисто-черные волосы. — Большие крутые мужики любят курить по любому поводу. Например, перед весельем с мелким пацаном.
— Он курил? — осторожно спросил я, чувствуя, что нагло и больно влезаю человеку в душу, но Никита раскрывался легко, как незажившая рана. Пусть это и случилось давно, его страхи, очевидно, стали его повседневностью.
— Ага, три-четыре штуки. Когда три-четыре сигареты отделяют тебя от полной дичи, это быстро врезается в психику. У меня зависимость, но реакция на дым осталась до сих пор.
— Его поймали?
— Ублюдка посадили, меня спасли, да. Одного из немногих его игрушек. И только потому, что у родных были деньги мобилизовать людей на поиски. Так что мне чертовски повезло в жизни.
— Почему ты рассказываешь мне такие важные вещи о себе?
— Ты не похож на того, кто будет мстить, да и… понравился. Не надумай лишнего, просто как человек ты интересный. Наверное, поэтому народ так любит о тебе судачить.
— Что говорят? Плохое? Хорошее? — я пододвинул к себе чашку с крепким растворимым кофе. Странно — Никита явно не был педантом, да и любил всякую шляпу вроде наклеек, но чашки у него были как на подбор, из дорогого фарфора, как и выставленная на видном месте посуда. В коридоре я заметил полку с внушительной коллекцией сувенирных тарелочек.
— Девки любят пожжужать на тему, кто с кем и в какой позе. Тебя они считают парнем недоступным и себе на уме. Многие выделяют, что ты в списке успевающих и одеваешься с иголочки, как модель, так что они тебя в эти самые модерн-модели и записали. Завидный, мол, но со сложным характером. И «боже, это пятно».
— Женщины, — я сделал челодлань, с трудом воздержавшись от челостены. — Пятно?
— Пятно — отрицательный изюм, детка. Даже если кто-то не знает имени, тебя безошибочно определяют по пятну. Кстати, я из-за славы решил отправить тебя к Соломонову, думал, он не станет клевать тех, кто на виду. Как видишь, ошибался.
— Да уж.
— Но с твоим хвостиком история веселее — к Даниилу с первого курса прилип образ полного отморозка с тараканами. Одно время я часто о нём слышал. И даже помогал кое-кому узнать, где он и кто он. Представить страшно, сколько у него этих тайных воздыхательниц, которые готовы на всё, только никак не решаются подойти.
— Я думал, наоборот. Он кажется легкомысленным и доступным…
— С твоей колокольни — возможно. А дамы любят высасывать из пальца целую эпопею и подогревать интерес. Я у них вообще чуть ли не подпольный наркобарон, пф.
Я встал. Вестибулярный аппарат всё ещё барахлил, но еда и никотин действительно облегчили общее разбитое состояние.
Мы помолчали. Никита плевал в окно, я — пялился на его узкую, как лезвие, спину. Прежней неприязни к нему больше не испытывал. Осталось только понимание и совсем ещё неокрепшая, чисто человеческая симпатия.
— Слушай… спасибо за всё. Ты сука, но не негодяй. И будет просто прекрасно, если всего этого больше не повторится.
— Пожалуйста. Домой собрался?
— Угу.
— Тебя проводить?
— До метро далеко?
— Минут десять.
— Тогда не стоит, с навигатором как-нибудь доберусь.
Наблюдая за тем, как я влезаю в пальто, Никита стоял неподалёку и выглядел немного устало. Мне кажется, начнись наше знакомство с менее бредового эпизода, со временем мы могли бы стать друзьями.
Хотя кто знает, загадывать не стоит.
 
— Не забывай о нашем договоре. Расскажи всё сам или это сделаю я.
— Я попробую, Никита. Давай, до когда-нибудь, если жив останусь.
И я ушел, а точнее — уполз на автопилоте, игнорируя все мыслительные процессы и сумбурные эмоции.
Разобраться в случившемся в своем нынешнем состоянии я был просто неспособен.
Два дня мне пришлось провести в полуспячке — отходил. Отходил, забравшись под тяжелое одеяло и ворочаясь с боку на бок, одним глазом пялясь в окно, на сырую, горьковатую осень, другим — на ленту новостей вконтакте.
Поначалу мать была готова меня придушить, но сжалилась, когда увидела на месте сына неспособное жить тело, расплющенное наковальней реальности и перехватив мой полный тоски взгляд.
Я дошел до того, что вечером второго дня утащил к себе в комнату клетку с Ньютоном, сидел на полу и методично, по штучке, скармливал ему всякое — семечки, арахис, ягодки.
— Что с тобой, Костя? — тихо спросила мама, сменив обычную суровость на мудрую материнскую заботу.
— Дурак, — ответил я. И вдруг понял, что больше не могу молчать. — Мам, мне надо тебе кое-что важное сказать.
Она зашла в комнату и закрыла за собой дверь.
— Слушаю.
— Ты всегда воспитывала меня, как человека терпимого к любым странностям. Так вот. Мне понравился парень…
— Даня? — очень точно, метко и больно подметила она. — Не смотри так, ты с ним как с девушкой поступил, когда привел к нам. Я не удивлена.
Мама присела рядом. Подбежав к ней поближе по погрызенной жердочке, Ньютон сунул клюв между прутьев.
— Что ж… Костя, ты имеешь право любить кого угодно. Хоть кошку. Я хочу наследников, но этот вопрос в наше время не стоит ребром.
— Спасибо.
— Только вот явно что-то стряслось, коль ты решил напиться до полуобморочного состояния.
Дома я решил придерживаться версии Никиты с глобальной попойкой, так что мама думала, что в недавнем бунте виноват подростковый максимализм и моя врождённая привычка драматизировать.
— Да, я изрядно напортачил…
— Прятки делу не помогут, — вздохнула мама, подсовывая Ньютону семечку. Привычка подкармливать его в моменты стрессов у нас была общая. — Выясните всё, да и дело с концом.
— Что бы ты выбрала… чтобы важный тебе человек остался в стороне и мучился или чтобы он знал правду, но пострадал ещё сильнее?
— Хм… — она покосилась на дверь. — Взять твоего папу — не знать правду для него самый большой стресс в жизни. Он умереть готов за истину. Так что в его случае ответ очевиден.
— Думаешь, это может быть хуже всего?
— Отношения ничего не стоят, если доверия нет, — деловито кивнула мама. — Даже с кошкой. Но Даня ведь не кошка и он отличный парень.
— Это верно, мам…
Она поднялась, потрепала меня по волосам.
— Тончика я заберу. А то у него из-за твоей депрессухи талия исчезнет. Иди сам лучше поешь.
И ушла, громыхая клеткой. Я ещё минут десять сидел в обнимку с тарелкой всякой фигни для Ньютона. А потом встал и понял — да. Надо разобраться.
И всё.
Хотя бы потому, что прятки делу не помогут.
Идея с самого начала была рисковой — я решил заявиться к Новикову без предупреждения, прямо так, не зная, дома он или нет. Сначала за дверью раздались шорохи Ритуси — она даже поскребла дверь, что можно было считать приветствием. Потом послышались медленные шаги и щелкнул замок.
Этих звуков мне хватило, чтобы умереть от волнения раз пять, а то и шесть. Так что когда Даня открыл дверь, пришлось тратить силы ещё и на то, чтобы всё-таки вернуться в мир живых.
— Нам надо поговорить.
Тут из-за его спины появился парень. Высокий, подкачанный, с растрепанными, чуть вьющимися светло-русыми волосами. Лицо, подернутое холодной сосредоточенностью, казалось непрошибаемой маской.
В возникшей паузе он потянулся за кожаной курткой к вешалке и начал собираться. Какое-то время провозился с молнией, а после, проходя мимо, молча пожал Дане руку.