Триптих

Пелегрин. Что вы, просто угадал. (Ударяет по струнам.)
Среди женских имен
Лишь одним покорен…
Слышны приближающиеся шаги.
Хозяйка. Господи, кого же там еще несет? (Выходит.)
Доктор. Вас, кажется, что-то задело, мой друг?
Пелегрин. Я пойду в замок.
Доктор. Вы? Вы это серьезно?
Пелегрин. Я пойду в замок.
Доктор. И думаете, вас примут?
Пелегрин. Еще раз выбраться к живым людям… А, вы имеете в виду это — ботинки, куртка? Она любила меня. Таким, как я есть. Почему бы нам не увидеться снова?.. Большего я не хочу… Только один раз, совсем недолго, мы побудем вдвоем, Эльвира и я. Я зажгу свечи. Я не стану ее целовать. Прошлое неприкосновенно. Не нужно ничего повторять. Я вижу — она жива. И мне довольно. А на следующий день я уеду.
Доктор. Именно так все и будет, именно так!
Пелегрин. Потом будь что будет, доктор, но это жизнь, еще раз жизнь…
Входят могильщики, ставят к стене лопаты.
Мужчина. Ну, господа могильщики, нашли вы ее наконец?
Длинный. А что мы должны были найти?
Мужчина. Могилу.
Коротыш. М-да, черт бы ее побрал, вырыли на целую сажень, могила получилась — прямо загляденье, лучше не бывает, уж мне-то можете поверить — я, почитай, их штук семьдесят накопал с тех пор, как…
Длинный. А как Они ее нашли?
Коротыш. Поп нашел.
Мужчина. Как?
Длинный. А очень просто, дорогой, очень просто…
Коротыш. Идет, книжечку свою в руках держит, ступил ногой в снег — и кувырк! вместе со всеми своими причиндалами.
Длинный. Эй, шнапсу, да покрепче…
Крестьяне, слышавшие историю, пересказывают ее другим.
Первый. Кто?
Второй. Поп!
Крестьяне смеются.
Хозяйка. Эй, да куда же это он? Эй, с гитарой, куда ты? (Бежит за уходящим Пелегрином.)
Длинный. Честно говоря, доктор, от вашего врачевания работы у нас не убавляется. Работа — доход, и доход честный. Иной раз полдня торчишь на морозе. А людям ведь все равно умирать, вот и приходили бы сюда за этим самым, ведь мы тем и живем, я говорю…
Возвращается хозяйка.
Хозяйка. Ну каков подлец! Так вот и убежал — с моей гитарой! Вам хорошо смеяться, гитара-то моя, не ваша!
Доктор. Да я вовсе не смеюсь.
Хозяйка. Так и убежал…
Доктор. Не беспокойтесь, Жозефина! Вернут вам вашу гитару.
Xозяйка. Да вы только так говорите.
Доктор. Ручаюсь вам.
Хозяйка. Но когда? Когда?
Доктор. Очень скоро.
Хозяйка. Каким же образом, хотела бы я знать?
Доктор. Он ее далеко не унесет, вашу гитару, не дальше, чем…
Хозяйка (замечает что-то на столе). А это что такое? А?
Доктор. Его плата — коралл.
Хозяйка. Коралл?
Длинный. Настоящий коралл?
Коротыш. Никогда еще не видел коралла.
Могильщики подходят ближе.
Ты когда-нибудь видел коралл?
Рассматривают коралл.
Доктор. Он хочет спеть серенаду в замке, понимаете?
Хозяйка. И он думает, его туда пустят?
Доктор. Да, он так думает.
Хозяйка. С моей-то гитарой! Да если он доберется хотя бы до челяди и его пустят на кухню, то и это уж будет немало!
Слышен. мотив явайской песни.
Доктор. Слышите? Вот так у него на душе, в книгах это называют эйфорией. Чудесное состояние, ему теперь все нипочем, он полон музыки, жизни — в нем ее больше, чем во всех нас, вместе взятых…
Хозяйка. И этот тоже?
Доктор. И этот.
Хозяйка. Через месяц?
Доктор. Через неделю.
Хозяйка крестится.
Длинный. Откуда они только ни приходят, а мы тем и живем, я говорю…
Xозяйка. Через неделю?
Доктор. Я ему почти завидую.
Хозяйка. Что он будет жить всего неделю?
Доктор. Нет, что он неделю будет — жить.
АКТ ПЕРВЫЙ
В замке.
Барон стоя набивает трубку. На столе, за которым сидит писарь, горят свечи. В выжидательной позе стоит конюх.
Барон. Вот и все, Курт, что я хотел тебе сказать. Дело совершенно ясное, не будем о нем больше говорить… Вон там твое жалованье.
Конюх. Ваша милость хотят-таки уволить меня?
Барон. Порядок прежде всего. (Зажигает трубку.) Порядок прежде всего. Восемь лет ты присматривал за моими лошадьми…
Конюх. Восемь С половиной.
 
Барон. И, как теперь выяснилось, каждый день, наполняя этот кисет, ты крал у меня горсть табаку — каждый день в течение восьми с половиной лет.
Конюх. Я очень сожалею об этом, ваша милость.
Барон. Я тоже, Курт.
Конюх. Я знаю, что не должен был этого делать. Хотя то была не горсть, как говорит ваша милость, а щепотка, всего одна щепотка — это ведь разница, ваша милость. Восемь с половиной лет — это, конечно, не пустяки, но…
Барон. Ты мне нравился. Ты был веселым парнем. Восемь лет ты распевал песни — в моем доме это удается не всякому. Постепенно здесь отвыкают петь. Все думают, раз я сам не пою, то и вообще терпеть этого не могу… Лошади у тебя всегда были в порядке, лучшего слуги я и желать не мог.
Конюх. Ваша милость часто так говорили.
Барон. Мне жаль увольнять тебя.
Конюх. А если я верну табак? Можно подсчитать, сколько это составит — восемь с половиной лет, каждый день по щепотке, я бы вернул тем же самым сортом!
Барон. Не в табаке дело, молодой человек.
Конюх. Зачем же меня увольнять, ваша милость, если дело не в табаке?
Барон. Порядок прежде всего. (Тем же тоном, что вначале.) Вон там твои деньги. Ночь можешь провести еще в доме, по завтра, повторяю, я не хотел бы тебя здесь встретить.
Конюх берет деньги и уходит.
Жаль, конечно. Но прости я его, так он подумает, я делаю это лишь потому, что не хочу искать нового конюха, и разве он будет не прав? Для меня и в самом деле так было бы удобнее, но ему это не пошло бы на пользу — он стал бы дерзок. Ему нужен господин, которого он будет уважать, сам себе он не может быть господином. (Писарю.) На чем мы остановились?
Писарь. «В-третьих, что касается двух быков, которых я купил, чтобы вы могли пахать на них весной и которых теперь, зимой, никто не хочет кормить…»
Барон. Советую вам собрать всю свою волю и разум, чтобы употребить их с пользой для дела. Я со своей стороны сделаю то же, чтобы не ухудшать наших отношеий. Послезавтра будет праздник, мы поговорим обо всем этом, когда вы придете в замок.
Писарь записывает.
Вот и все как будто. Или добавь еще: что до тревог и волнений по поводу ящура…
Писарь. «По поводу ящура…»
Барон…то если вы будете продолжать поить скотину шнапсом и ждать от этого Бог весть какого чуда, знайте, что шнапс ваш потерян даром! Чистите животных щеткой, как я распорядился, а шнапс лучше лакайте сами, только сначала чистите их щеткой. (Собирается уходить.) На сегодня все.
Писарь. А дневник?
Барон. Нет уж, уволь!
Писарь. За целую педелю ни одной записи, ваша милость.
Барон (садясь). Что может произойти у нас за неделю? Дни стали короче, забот навалило, как снега, ни выехать, ни поохотиться на зайцев. В воскресенье был очередной день рождения моей милой супруги. Ели утку, это было чудесно… Еще — уволил конюха… Еще — порядок прежде всего.
Писарь. «Порядок прежде всего».
Барон. Э, да ты записываешь?!
Писарь. «Что случилось с бароном за неделю». Барон. Замолчи!
Писарь. Я думал, вы всерьез говорите.
Барон. Впрочем, оставь. Но никому не читай этого, даже мне… И поторопись, тебя ждет свободный вечер… Время уже позднее.
Писарь собирает бумаги, кланяется и уходит.
Мне видится Страшный суд: подле Господа, произнесшего мое имя, стоит этот шалопай-писарь, звучат трубы, он читает: «Порядок прежде всего, порядок прежде всего…» Его слушают все ангелы, и я с челом, с которого еще не сошла смертельная бледность…
Входит слуга.
В чем дело?
Слуга. Я помешал вашей милости?
Барон. А, дрова принес, правильно сделал.
Слуга. Я подумал, раз на улице идет снег…
Барон. Да, он идет уже семь дней.