Женщины его Превосходительства (СИ)

Все продумано до мелочей. До любых, самых взыскательных потребностей. Вплоть до аптеки с презервативами.
В современном жилом комплексе Дохини-Плаза охраняемый паркинг. Консьерж. Камеры видеонаблюдения. Внутри него сдаются апартаменты на длительный срок. С мебелью, климат-контролем и вай-фаем.
Мы поднимаемся на пятнадцатый этаж и оказываемся в небольшой квартире. Спальня, кабинет, изящно обставленная гостиная, переходящая в кухню. Без особых изысков, выдержанная в бежевых и серых тонах. То, что выглядит окном во всю стену, в действительности сдвижная дверь, ведущая на широкий, облицованный белой плиткой балкон, с которого открывается фантастическая панорама на город.
– Сбылась мечта? – спрашивает он, скидывая пиджак и отбрасывая его в сторону. – Наслаждайся.
А я молчу. И ничего не отвечаю. Я не помню за собой такой мечты.
Романов проходит на кухню и включает неоновую подсветку. Помещение погружается в голубоватое свечение.
Усмехается.
– Нет смысла просить тебя что-нибудь приготовить?
– Извини, – Шаг. Осторожный. По мягкому паласу. – Ты живешь здесь один?
– А ты еще кого-то видишь? – в его руках появляется бутылка виски и два бокала. Звенит лед в стекле. Прозрачные кубики окрашиваются в янтарный цвет.
– Ты можешь не язвить?
– Ты можешь не нести чушь?
– Это не чушь.
– Прости, не сразу распознал вселенский смысл.
Надо сказать, что говорит он это без привычной резкости. Словно отмахивается. Неохотно и лениво. Чуть заметно улыбается, когда встречается со мной взглядом. И тогда время, будто тормозит. Замирает. В оттенках его улыбки.
И секунды уже совсем не секунды, появляется какой-то другой метод исчисления временного пространства. Иной способ заставить стрелки двигаться.
Может быть, удары сердца.
Или тихое дыхание.
Молчание. Или слова.
Нечто в данный момент заключает в себе гораздо больше, чем привычные представления. Обо всем. Стоит только протянуть руку и взять у него бокал. Коснувшись пальцами друг друга. Легко. Почти незаметно. И почувствовать то ли дрожь, то ли трепет от этого прикосновения. Спрятать глаза и отвернуться. Возможно, испугаться. Того, что творится внутри. А потом легкомысленно скинуть туфли и сделать глоток горячего виски.
Обжечься. На мгновение закрыть глаза. И увидеть в свое внутренней темноте цветные звезды.
Отсалютовать в пустоту. Не соблюдая никакой последовательности. Обычно сначала поднимают бокал, потом пьют. Все наоборот. Как в китайской грамоте.
Сажусь на диван и вытягиваю ноги. Расслабленно. Чувствую, как кровь стучит в висках. Громко. Хочу вернуться в привычный ритм. Хочу избавиться от ноющей тоски в груди. Растворить ее в самых обыкновенных словах.
– Я ожидала чего-то большего, – обвожу взглядом помещение. Задумчиво. А потом, словно что-то вспомнив, быстро добавляю. – Ну, будем же. За то, чтобы наши опасения не сбывались.
Я даже не про желания.
Я даже не про мечты.
Я даже не про что-то там.
Романов принимает мой тост. Соглашается с ним. Наверное, потому что нам двоим важно не то, чтобы все было хорошо. А чтобы не стало хуже.
Хоть в чем-то же можно остаться на прежнем уровне. Не выебываясь. Без запросов и претензий.
Просто. На том же. Уровне.
– И все-таки… я думала, ты живешь в более безопасном месте.
Заслуживаю его снисходительного взгляда. Сверху вниз. Меня спасают разделяющие нас метры. Если не спасают, то хоть немного отгораживают.
Его бровь взлетает вверх. Романов неторопливо допивает виски.
– Что это, Аня? Беспокойство?
Игнорирую его насмешливые интонации.
– А у тебя есть кто-нибудь, кто побеспокоится о тебе?
От моего вопроса воздух вдруг провисает. Как ослабшая нить. Чтобы уже в следующее мгновение затянуться крепим узлом на горле. Нервно постукиваю пальцами по кожаной обивке дивана. Видимо, я спросила что-то не то. Не так. Не к месту.
Стараюсь не смотреть в его сторону. Бывают случаи, когда самой неловко за случайно вырвавшиеся слова. Слетевшие с губ похуже проклятья. И вроде бы в них нет ничего, они невинны как нимфетки. Но у нимфеток в ладошках стальные кастеты. Наготове. И хочется прикусить губу, чтобы вернуть их обратно. Поймать и проглотить.
 
Романов отставляет бокал. Единственный звук от этого движения неестественно громкий.
Потом он берет меня за запястье и ведет в спальню. Осторожно, едва касаясь, снимает одежду. Расстегивает молнию на платье, проводит ладонями по обнаженным плечам. Целует кожу сухими губами. От него пахнет виски и сигаретами. От него пахнет надежностью и уверенностью. Нет ничего слаще этого сочетания.
Он не отвечает на вопрос, а включает воду в смежной ванной комнате. От горячей воды воздух наполняется паром. Становится влажным и тяжелым. Пена с запахом лаванды. Морская соль нежно-голубого цвета. Его руки скользят по талии, опускаются к бедрам. Нижнее белье падает на пол.
Он не отвечает на вопрос, а проводит пальцами по ключице. Дотрагивается до изгиба шеи. Снимает украшения. Обводит контур губ приоткрытого рта.
Слежу за его движениями из под ресниц. И каждое его прикосновение – рвет. На части. Под кожей. Ни от желания. И ни от возбуждения. Ничего общего.
Вот так вот вроде цела, и руки ноги на месте. А внутри – пи?дец. Внутри – теракт. Внутри – осколки и раны. И на глазах слезы. Жгут. До боли.
Будь моя воля, я бы как минимум месяц провела под интенсивной терапией его прикосновений. Пока бы не срослось. Не зажило. Это трудно понять, еще сложнее в это поверить. Что можно так.
Когда ты одна, ты сильная. Ничего другого просто не остается.
Но в слабости ты готова захлебнуться от благодарности. Слабость выпускает все живое, что в тебе есть. На волю.
Он не отвечает на вопрос, а помогает забраться в ванну. Погрузиться во все это воздушно-пенное безобразие и чуть расслабиться. Чуть забыть.
И только после этого Романов тихо скажет:
– Никого. У меня никого нет.
***
На кладбище холодно и тихо. А еще ветрено. Опавшие листья смеются под ногами. Над головой рваные серые облака с синими прорезями неба.
И никого нет. Совсем. Не получается держаться в стороне. Поодаль. Не получается быть гостем. Если ты единственный посетитель церемонии. Да, и церемонией то это можно назвать с большим трудом. Так… Набор действий. Поспешных и скомканных.
Пахнет свежей землей и дождем.
Какие это по счету похороны? Третьи? Я могла бы уже и привыкнуть.
Не стоять так, словно я случайно сюда зашла. И словно меня это не касается.
Я могла бы уже и привыкнуть. И к этому запаху. И к неестественной тишине.
И к самому процессу погружения в бездонную яму. Медленному и мучительному. Как будто тебя саму опускают в кромешную тьму.
И к тяжелым комьям. И к этому стуку земли о дерево.
Тук-тук-тук. Безмятежно и мерно.
Ведь это уже ни один раз пройдено. Я точно знаю, что жизнь на этом не останавливается. Я так же точно знаю, что каждый раз под землей остается какая-то частичка меня.
Это и мои похороны.
Это моя пытка.
– Прощаться будете? – один из рабочих поднимает на меня глаза и внимательно смотрит. Глаза у него веселые. Лучистые. Они ему не подходят. И к роду его занятий не подходят. Да, и сам он какой-то неподходящий персонаж. Не вписывающийся в общую картину. Как будто его выдернули с детского утренника и заставили заниматься не своим делом. Вид у него такой, словно он только что нашел клад.
И все равно смотрю на него, а не в зияющую пустоту.
Я так и не научилась принимать. Понимать. И смиряться.
Я делаю, что должна. Или думаю, что должна. В действительности, по ту сторону уже всем все по барабану. Никто не услышит твоих прощальных кульбитов. Не увидит реверансов из извинений.
 
– Девушка?
Я так и не смогла зайти в маленькую часовню, чтобы проститься. Я не смогла даже этого. Так какой теперь смысл разговаривать с закрытой крышкой гроба?
Делаю знак рукой. Прикуриваю. Отворачиваюсь.