Побег из Невериона. Возвращение в Неверион

Искушение было слишком велико. В следующую субботу я сидел на затемненном балконе второго по старшинству кинотеатра в Нью-Йорке; днем там поочередно показывали порно и старый шпионский фильм. Справа перед собой я видел того, о ком, по всей вероятности, говорил Тед: здоровенного блондина (?), скорее всего поляка. Сам бы я в жизни не подумал, что он похож на мой персонаж. Что ж, каждому свой Освободитель, говорил я себе с улыбкой, спускаясь в солнечное фойе.
12.5. Настроение неважное. В главе 5.2 я писал, что у Джои в последнее время что-то наладилось: он ушел с улицы и перестал колоться. Я записал это в пять утра после встречи с ним.
Два дня спустя, вечером, переходя Девятую авеню на углу Сорок третьей (по пути на редакционное собрание поэтического журнала, где работаю с октября), я увидел идущую впереди группу парней. Один усмехнулся, и я заметил, что с зубами у него что-то не то. Потом вспомнил про мост и окликнул:
– Луис, как дела?
– Да нормально. Дружка своего, Джои, давно видел?
– Пару дней назад. Выглядит неплохо.
– Избили его прошлой ночью. Прямо по асфальту размазали.
Я хотел расспросить его о подробностях, но Луис с извиняющейся улыбкой показал на других, дошедших уже до угла, и побежал догонять их.
Назавтра я стал спрашивать в «Фиесте» и около, не видел ли кто Джои. Никто не знал толком, что с ним стряслось, но из города он, похоже, уехал: одни говорили, что в Бостон, другие – что в Вашингтон.
Через месяц он нашелся. В первый раз Джои меня не заметил, когда я шел мимо, во второй я увидел, как он, злой и, похоже, больной, бежит по Десятой авеню за каким-то черным парнем.
– … еще десятку накину, чувак! Ну пожалуйста!
Черный, в старом похоронном костюме, уходил от него.
– Чип, скажи ему, что мне можно доверять! Ты же знаешь! Скажи!
– Он свой парень, можешь ему доверять, – сказал я и пошел дальше, сомневаясь, что из этого что-то выйдет.
Еще через пару недель я ехал в автобусе М‐104 по Восьмой авеню и увидел из окна Джои. Он сидел на крыльце магазина комиксов с каким-то своим приятелем, и оба ржали, явно довольные жизнью.
Труднее всего, в конечном счете, признать, что ни один из этих моментальных снимков не определяет жизнь Джои. Весь смысл в движении между ними, которое текст – или документ – не ухватывает; оно, возможно, удивило бы Джои не меньше меня.
13. В рекордно холодный и мокрый весенний вечер я шел домой. (В день прорыва с вирусом СПИДа три недели назад холодоветровой коэффициент составил двадцать три градуса.) Днем температура иногда повышается, но вечером снова падает.
Неожиданно для себя я оказался на шестиугольной брусчатке почти пустой Риверсайд-драйв. За доходящей до пояса стенкой уходил к реке темный Риверсайд-парк. Деревья заслоняли ртутные фонари на черном по-театральному небе.
Даже грабители боятся заходить после заката в эту часть города.
Впереди, через квартал от меня, за оградой мерцал костер. Я вошел в парк, миновал ярко освещенный фонтан, свернул в сторону от детской площадки. После подъема по засаженному деревьями и кустарником склону справа показалась река, а слева – утесы жилых домов с горящими окнами.
Соорудив свой костер из старых разломанных ящиков, газет и опавших веток, он сидел на бревне и ждал, видимо, что полиция вот-вот потребует его погасить – но копы боятся заходить в ночной парк не меньше грабителей. Его теплая куртка, прорванная на боку, была надета прямо на голое тело, на руках и плечах бугрились мускулы. Резко очерченное лицо было куда темнее, чем я ожидал.
На руке выше локтя виднелась кожаная повязка с заклепками – лет пять назад такие продавались только вместе с другими кожаными изделиями, но теперь их можно купить в любом музыкальном магазине, где есть панковские записи; он свою, как и куртку, скорей всего, из мусорного бака достал. Обруч на его шее я тоже сначала принял за кожаный, но потом разглядел, что у него другая текстура. Я мог бы поклясться, что он железный.
 
Один глаз смотрел на пламя, другой оставался в тени. Из-за маленького роста я подумал, что это карлик, – но нет, он был все-таки выше. Руки лежали на коленях – одна штанина порвалась от колена до самого низа. Толстые загрубевшие пальцы говорили о физическом по преимуществу труде. Только руки у него и были большими – это наводило на мысль, что при другом образе жизни и хорошем питании он, возможно, достиг бы нормального роста. Слишком длинные брюки он подвернул. Сначала я подумал, что выброшенные кем-то кроссовки двенадцатого размера тоже ему велики, но нет: пальцы через дырявые носы торчали наружу. Ноги у него, как и руки, доросли до нормальной величины. Ремень без пряжки он завязал узлом.
– Как дела? – спросил я через некоторое время.
Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул.
– Давно ты здесь?
Он, тоже чуть заметно, покачал головой.
– Недавно. – Он смахивал на пуэрториканца или карибца, но акцент у него был скорее ближневосточный. – Пару дней как.
Я присел на корточки по ту сторону костра. Он моргнул своим единственным глазом и почесал щеку.
– А из дома зачем уехал?
– Не мог остаться. Я ему больше не нужен, зачем тогда? Убежал далеко – сюда. – Он помолчал, откинул в сторону мелкий камешек. – Не нужен стал. Он теперь большой человек, с другими большими людьми… мне нельзя туда с ним. – От его сальных черных волос пахло мокрой листвой и псиной. – Пошел на мост… позабавился. – Он усмехнулся беззубым ртом. – Понимаешь?
Я кивнул.
– Там кто-то сказал мне про… – Он не нашел нужного слова. – Меня пугали там… – он провел рукой сверху вниз, – под землей. Кости ходили – знаешь? Пугали меня. – Он приложил ладонь к груди. – Я убийца, знаешь? Плохой человек. А он ходит, как живой. Прямо на тебя. Нельзя смотреть назад, нельзя отвернуться. Чуть не обмочился, так страшно. Потом думаю – тьфу! – Он снова осклабился, показав свои гнилушки и дыры. – Отошел тихо в сторону. Смотрю, там позади… – Он очертил в воздухе нечто плоское.
– Ширма?
– Да! А за ней сидит женщина. Большая такая. – Он показал, какие у нее бедра. – Бьет в барабан, играет на арфе и на этой… – Он поводил у рта пальцами. – А другая, помоложе, подает ей то одно, то другое. Я думаю: раз она играет, ничего плохого не должно быть. Но назад все равно не глядел.
– Что же было потом?
– Потом сюда. Когда все кончилось. Ушел из… – Он выбросил руку вперед. – Убежал из…
– Из города?
– Да. На другой день. Уехал на север в повозке. И…
Думая, что он углубился в воспоминания, я спросил:
– Но как ты попал сюда?
– Сюда? – Он наставил на меня палец. – Хочешь знать? Ты не поверишь. Но это правда. – Он посмотрел вверх. – Я прилетел. Да. Прилетел на… – Глаз, налитый кровью, уперся в землю. – Ты мне веришь? Это трудно, я знаю. Но я прилетел.
Я ждал, костер потрескивал.
– Я уехал на север и прилетел на…
– Говори на своем языке. Я пойму.
Он наклонил голову так, что его пустая глазница заполнилась светом, и начал.
Три дождливых серебряных дня я ждал в горах дикого летуна, – повествовал он певуче на давно мертвом языке, – но у единственного, кого я сумел разглядеть в ненастье, крылья были истрепаны, брюхо с недавно проглоченным олененком раздулось, глаза слезились – он уже лет десять не мог летать. Тогда я подобрался к загону и заглянул в щель между досками… фу-у! Они дурно пахнут, когда их больше трех, пять голов воняют, девять смердят нестерпимо – что уж говорить про большое сборище. Но один сидел в стороне, отгонял сородичей чешуйчатым хвостом и ревел, что твой мул, – прекрасный, как небо, желанное нам обоим! Вот он, сказал я себе – а может, она: вдоль забора тянулся желобок для яиц, на удивление мелких, с кожурой наподобие сморщенной кожи. В ту же ночь я забрался туда. В Макалате говорят, что мужчины, воспылавшие страстью к юным драконьим наездницам с маленькими грудками, спящим внизу под горой, иногда проникали к ним, но мало кто выходил оттуда живым. Чудовища, добавляют добрые люди, говоря о таких мужчинах – и о девицах тоже. Они заслужили такую участь, поверь мне. Мои желания, однако, чудовищны в прямом смысле этого слова: сам я мал, но мелкого мне не надо. И все же, когда я накинул веревку на нефритовую шею, и хлопнул по чешуйчатому боку, и дракон, скрежетнув когтями по камню, обернулся посмотреть, кто хочет его оседлать, желание, признаться, немного угасло во мне. «Шевелись, крылатый червяк! – прошипел я. – Шевелись, четвероногий змей!» И снова похлопал его, как несговорчивого любовника. Засов с ворот я снял без труда, просунув между досками палку, но он упал с таким грохотом, что я замер: думал, стража сейчас прибежит. Но они, как видно, охраняли только своих сомнительных девственниц, которые были мне ни к чему. Седла и прочая сбруя хранились под длинным тростниковым навесом. Я постоял немного, не зная, как это делается, но опыт с лошадьми у меня был. Я наложил седло на спину с острым хребтом, затянул подпругу, вложил удила в клювастую пасть – а дракон норовил оторвать меня от земли, запрокидывая голову на длинной, выше моего роста, шее. Где же найти карниз, чтобы взлететь с него? Но дракон уже двинулся вперед, волоча меня за собой, будто знал, что теперь можно отправляться в полет. Я кое-как вскарабкался на него и увидел, что мы стоим на краю света, а вокруг уходят в облака освещенные луной горы: загон открывался прямо на выступ! Мы двигались к пропасти с той же неотвратимостью, с какой приходит к нам смерть. «Стой! – вскричала какая-то женщина, не иначе стражница. – Стой, говорю!» Внизу началась суматоха, и что-то, копье или стрела, просвистело мимо меня. Развалистая поступь, приближавшая меня к краю пропасти, теперь казалась мне чересчур медленной. Я бил дракона пятками, тряс поводьями, а он только башку ко мне поворачивал, не ускоряя шага: чего, мол, тебе? Разозленные стражницы уже мчались к нам. В меня снова метнули копье, и что-то задело драконью ногу, но его природная броня отвела удар. Еще шаг по узкой полоске камня между нами и небом – и мы взлетели!