Побег из Невериона. Возвращение в Неверион

– Тут.
Она встала рядом с ним.
– На что смотреть-то? Я ничего не вижу…
– Вон там, видишь? Это драконьи яйца. Говорил я, что чую их. Когда они собираются вместе, смердят будь здоров, куда кипарисам.
Она касалась его рукой и бедром – в кустах было тесно.
– Ты правда думаешь… – с искренним удивлением сказала она и улыбнулась. – Да нет же, это не настоящие яйца.
– А что тогда?
– Плоды такие. Драконьи яблоки.
– Драконьи яблоки так не воняют.
– Яйца тоже.
– Воняют сами драконы, которые тут гнездятся.
– Я видела драконьи яблони, когда сюда ехала. Дети собирают эти яблоки, сушат, чтоб они сморщились, и выдают за драконьи яйца.
– Но здесь-то никаких яблонь нет. И кто бы стал раскладывать яблоки там внизу?
– Деревенские мальчишки, с них станется. Тот угрюмый, у кого ты дорогу спрашивал, мог забежать вперед и скатить их туда, чтобы тебя обдурить.
– Стал бы он так трудиться.
– А сколько трудов положили те, кто вырубал эту лестницу? Скажи еще, что и мы зря трудились, идя сюда. – Серьезную речь снова смягчила улыбка. – Но вот пришли же.
– Надо было выпить сначала, – пробормотал он.
Ее пальцы прошлись по его бороде, тронули нижнюю губу.
– Давай-ка выберемся из этих кустов.
На дорогу они, однако, не вышли. Клодон, обломав кусты, расчистил небольшую полянку, и они легли на палые листья. Он поцеловал ее руку. Поцеловал ноги. Вытянулся рядом и поцеловал ее в щеку.
Она поцеловала его в ответ.
– О-о, – простонал он, думая, что сейчас умрет, но тут же забыл о смерти, как о мелком шраме на своем теле.
– Вот видишь, – сказала она, – незачем тебе пить.
– О-о, – сказал он.
13.1. Клодону снился сон.
Длинный и сложный, с голосами, лицами, красками, действиями. «Похоть сделала меня рабом, а желание освободило», – сказал один голос. «Свобода оставила мне похоть, но я раб желания», – сказал другой.
13.2. То ли из тумана, то ли из облака выступила фигура, освещенная будто тысячью ламп: громадный человек, великан, но не страшный, вопреки ожиданиям.
Может быть, даже добрый.
На нем был железный рабский ошейник, на грузных боках, вопреки всем рассказам о нем, виднелись рубцы. Его подвергли бичеванию, как убийцу, как разбойника, как преступника, поправшего все законы и презревшего порядки безымянных богов.
Осталось только неясным, который голос принадлежит ему, а который Клодону.
Рабство… похоть… свобода… желание?
Клодон хоть убей не помнил, которое из этих слов прозвучало первым.
13.3. «Желание сделало меня рабом, а похоть освободила», – сказал один голос.
«Я раб свободы, а желание – раб похоти», – сказал другой.
14. Он проснулся оттого, что листья хлестали его по лицу, Альхарид трясла и что-то ревело – то ли буря, то ли стадо ослов.
– Пойдем, пойдем скорей! – шептала она. Он ухватился за нее, встал, начал продираться через кусты. Листья на деревьях шумели, как водопады, ветки раскачивались. Альхарид тянула его за руку. Сейчас они выйдут на край обрыва и рухнут в бездну…
Но нет, они выбрались на дорогу. Клодон припустил было по ней и оглянулся. Альхарид смотрела назад.
Деревья качались только там, позади, и рев, исторгаемый не иначе парой легких с буйвола каждое, медленно затихал вдали.
– Идем! – крикнул он. Они перебежали мост и пошли вдоль ущелья, глядя то на небо, то вниз, на свои отражения в тихой воде.
Впереди пенился водопад.
– Постой! – Она придержала его за плечо, тяжело дыша. – За поворотом не будет никакого укрытия.
– Вот тебе и драконьи яблочки!
– Когда мы выйдем в большое ущелье, он упадет сверху и схватит нас!
– Вряд ли… Они так не делают.
– Может, переждем все-таки?
– Нет, пошли.
– Ну, ты отчаянный!
– Драконьи яблочки, – ухмыльнулся он.
Они вышли за поворот. Их тянуло сесть прямо на мокрый камень, но они спешили, сбавляя шаг только в крытых проходах под защитой замшелых колонн.
– Чудо, да и только, – вымолвила она час спустя, когда они, держась за руки, сошли с последних ступеней к бегущей по долине реке. – Я даже в Элламоне драконов не видела, только слышала о них. – Позади, громче любого чудища, ревел водопад. – И не говори снова «драконьи яблочки».
 
Остановились они только на дороге, под сводом деревьев.
– Мне сон там приснился, – сказал Клодон.
– Да? Я тоже спала, и так сладко, пока это диво не начало рушить лес вокруг нас.
– Это просто дракон.
– Их там было с десяток, и они дрались насмерть.
– Ты это видела?
– Нет, слава безымянным богам.
– Я тоже не видел, но вонь почуял. Не очень вроде большой.
– Мне всегда говорили, что драконы не строят гнезд, просто откладывают яйца где-нибудь на скале и летят себе дальше. Детенышей им высиживают солнце и звезды.
– Ну, этот вернулся. Я его чуял.
– Я тоже – когда он нас разбудил.
Они повернули к деревне. Медный свет косо падал сквозь ветви.
– Мне снился… – снова начал Клодон. – Снился Освободитель. То есть я так думаю. Может, потому, что мы о нем говорили. – Но как рассказать такой сон? – Ты сказала, что варвара при нем больше нет, а есть одноглазый? Расскажу про это в таверне, то-то все уши развесят. Кто-нибудь скажет, конечно: «Ты-то откуда знаешь? Ты у нас горазд привирать».
– А ты скажи, что слышал от человека сведущего. Тем более что это правда. Я слежу за делами Освободителя, как многие в наши дни. Говорят, его скоро министром сделают.
– Ну, если я отмочу в таверне такое, все точно подумают, что я вру.
– В деревне всегда так. Одного слушают и до небес превозносят, на другого плюют – а кто из них говорит правду, дело десятое.
– Был один человек, давно, – сказал Клодон. – Когда я жил в Колхари.
– Ты правда там жил? Про Сарнесс я еще верю, но Колхари?
– Правда-правда. Целый год прожил. – Он уже и сам не понимал, что это вранье. – Сын похоронных дел мастера. Он тоже носил бы ошейник, как Освободитель, если б осмелился. Мы встретились на Мосту Утраченных Желаний. Я думал, он в самом деле хочет что-то мне показать, дать работу, ремеслу какому-то обучить. Работник из меня, конечно, был аховый, но я верил, что он и впрямь хочет обратить все плохое во мне к благой цели – как он ее понимал, – чтобы другие могли получать от меня удовольствие. И сказал, что из этого никогда ничего не выходит. Тогда мне было невдомек почему, а теперь ясней ясного. Я просто не такой, как они, хотя тот парень думал, видимо, что такой. Натура у нас совсем разная. – Он не знал, понимает ли его Альхарид, не знал, зачем говорит об этом. – Я хочу, чтоб было так, как у нас с тобой, – ну, разве еще кувшинчик пивка впридачу.
– Да, кувшинчик не помешал бы, – кивнула она. – Но представь, каково тащить его по этим ступеням, а потом вниз с ним бежать!
– Хорошо тем, кто знает себя, кто смотрит в зеркало и видит, кто они есть. Но даже когда точно знаешь, чего ты хочешь, это кажется чересчур…
– Простым? – подсказала она.
– Несбыточным, что ли, – хмыкнул он.
– Я вот что хотела сказать, – осторожно произнесла она. – Знаешь ли ты, что человек ты хороший? Мне ведь встречалось немало таких, как ты. Я и подумала: дай скажу – может, это тебя порадует.
– Это я-то хороший? Ха! Иногда мне, правда, хочется стать получше.
– Но это же так легко – во всяком случае, на мой взгляд. Останься в этой деревне. Работай. Напивайся раз в месяц, не чаще. Заведи себе привычку говорить правду и отучись от привычки врать. Будь добрым с детьми и животными. Если сделаешь женщине ребенка – а с тобой, и пьяным и трезвым, это будет случаться, – не убегай от нее. Позаботься о ней, как заботился обо мне; когда дракон бьет крыльями и ревет, обними ее и скажи: «Не бойся, все будет хорошо».
– Так их, драконов, и не надо бояться, – сказал Клодон. – Шуму и вони много, а так ничего. Да и не так их много осталось.