Невеста императора
Кузьма с охотою совершил задуманное, невзирая на сопротивление барина, и уже с легким сердцем исполнил его просьбу: дал на время тихоходную кобылицу из своей конюшни, чтобы провинившемуся попу было как убраться из деревни.
Однако Кузьме осталось неведомо, что едва отец Вавила отъехал на приличное расстояние, его догнали двое всадников на быстроногих жеребцах и, не слушая возражений, заставили свернуть с дороги, ведущей к неказистой церкви и полуразрушенному поповскому жилищу, на другую, которая шла к барской усадьбе.
* * *— Ну и каков же вы есть дворянин? — полюбопытствовал князь Федор час-другой спустя, когда отмытый, переодетый в чистое, хоть и мирское платье (нелегко оказалось подобрать одежду для такого здоровяка) отец Вавила уселся за стол напротив хозяина, силясь направить взор на него, а не на блюдо с яичницей, и другое — с жареной зайчатиной, и третье, обливное, — с лапшой, и пятое, и десятое.., и не на кувшин с самогонкой или тройку темных узкогорлых бутылей с заморскими винами.
— Третий сын графа Луцкого, в миру Владимир, в святом постриге Вавила, — отрекомендовался рыжий поп, с видимым отвращением выговаривая свое новое имя. — То есть, я хотел сказать, Семен Уваров, — пробормотал он так тихо и неразборчиво, что Федору показалось, будто он ослышался.
— А постригся-то зачем? — сочувственно спросил князь Федор, и по его знаку прислуживающий за столом Савка налил отцу Вавиле из кувшинчика и шмякнул на тарелку тугой шмат квашеной капустки. — Неужто по доброй воле?
— Где там — по доброй воле! — неразборчиво из-за переполнявшей рот слюны выговорил праведный отче. — Батюшка силком отдал. Сельцо-то у нас маленькое, душ раз-два и обчелся, а я меньшой, мне и помету куриного не досталось бы по закону о единонаследии.
Он пригорюнился, и князь Федор с дружеской улыбкой воздел свою чарку:
— За ваше здоровье, отец Вавила! Не вспоминайте о печальном!
— Gaudeamus igitur, — отозвался молодой поп, — juvenes dum sumus! [35] Хотя.., и веселиться вроде бы не с чего, и юность прежняя умчалась. Ну что ж, на все воля божья. Ergo bibamus! [36].
И он до дна осушил свою кружку с такой лихостью, что князь и его верный слуга, немало видевшие мастеров питейного дела в Англии, Голландии, Баварии и Франции, переглянулись почти с суеверным ужасом: никто из них этому рыжему и в подметки не годился!
— Ежели он так запрягает, то что же будет, когда погонять начнет?! — встревоженно шепнул Савка, всегда жалеющий барский припас пуще собственного.
А князя Федора удивило другое.
— Никак преизрядно усердным были вы студиозу-, сом? — восхитился он. — В какой же alma mater [37] обучаться изволили?
— В какой же еще, как не в Славяно-греко-латинской! — с тоскою, как о чем-то прекрасном, но безвозвратно утраченном, простонал отец Вавила.
— В Киевской? — предположил князь.
— Зачем?! — обиделся рыжий. — В Московской!
Эх-эх, золотые денечки невозвратные, где вы?! Nie permanet sub sole! [38] Выпьем за сказанное!
И вполне, видимо, уже освоившийся отец Вавила тяпнул по второй с таким пылом и сноровкою, что хозяин успел лишь пригубить.
— Ученье, стало быть, было интересным и пользительным? — с невинным видом подначил князь Федор, и рыжий насмешливо оттопырил толстую нижнюю губу:
— Ученье? А то ж! Оно, как известно, свет, в отличие от своей противоположности. Вот ученье кончилось — и свет погас. In tenebris [39] пребываем с утра до ночи и с ночи до утра. Да воскреснет бог, да расточатся врази его! Выпьем, стало быть, за сказанное.
На сей раз князь Федор оказался сноровистее и успел сделать целых два глотка, прежде чем бородатый живоглот опорожнил третью чару варенухи. Однако ему было сие — как с гуся вода.
— Благолепие! — восклицал он. — Москва белокаменная, первопрестольная, златоглавая! Товарищи веселые кругом, библиотеки полны изреченной древней премудрости. Господа преподаватели… Vivat Academia, vivat professores! [40] Знаешь, кто у нас лекции читал, кто писал для нас учебники? — Он значительно воздел палец. — Лихуды! Сами Лихуды! — И опрокинул новую кружку.
— Может быть, лахудры? — осторожно предположил Савка, решив, что у гостя язык начал заплетаться.
Князь Федор так расхохотался, что едва нашел силу махнуть рукой, давая знать, что все в порядке: он слышал о знаменитых братьях-греках Лихудах Иоанникии и Софронии. Теперь старший уже помер, а младший все еще учит книжной премудрости студиозусов.., да впрок ли им премудрость сия?
— Ты погоди, ты поешь! — Князь Федор собственноручно наполнил тарелку гостя, отодвинув его чарку.
Тот понял, что больше не нальют, и всецело предался еде. Закуска была отменная, и когда отец Вавила, насытившись, поднял на хозяина признательный взор, он уже не был подернут хмельной тупостью.
— Ну и скажи, отче святый, чего ж ты бесчинствуешь? — по-доброму пожурил князь Федор. — Жил бы в чине, в благолепии, женился бы вдругорядь, обустроился…
— Нищета наша, — вздохнул молодой поп. — Миром церковь не поднять — жертвования нужны. Так ведь кто даст?! Эх, помереть бы! — пророкотал он вдруг, словно завел на клиросе: «Иже херувимы тайно образующие…» — Там, в раю, говорят, нищих нету!
— За что ж тебя в рай? — не выдержал Савка, уже успевший украдкою схватить чарочку-другую, а оттого осмелевший. — За Нюрку, что ли?
— Да я и в ад согласен, — тяжело вздохнул Вавила, — ежели б там угольков подбрасывали вволю да смолы по горлышко наливали. Грошики пересчитывать обрыдло! Этого я у батюшки вот как навидался! Он ни меня, ни Сергея, среднего из нас троих, не любил. Все для него было в Мишеньке, старшем братце! Все мы жили впроголодь, и Мишка в том числе, но он хоть знал, что его грядущее богатство умножается.., царство ему небесное!
— Неужто помер братишка? — удивился князь Федор.
— Помер! — перекрестился Вавила. — И Серега помер. Поехали они оба еще о прошлую весну, в марте, в город, а розвальни возьми и провались под лед. Кучер каким-то чудом выскочил, а братья, говорит, в мановение ока потонули: на стремнину попали.
— Эка! — в один голос воскликнули князь Федор и Савка.
— Вот вам и эка! — буркнул Вавила, меланхолически грызя солененький тугой огурчик. — Батюшка теперь, конечно, волком воет, а все ж не без приятности: расходов-то вовсе нет! А сам он сухарей с молоком помнет — да и сыт. Ох, скупой, скупо-ой! Вот когда отправлял меня в академию, никак не мог денег за поступление от себя оторвать. Извелся весь! И тут поди ж ты — помер его двоюродный племянник, который все скудное наследство свое внес в академию, за учебу. Уж ехать ему надо — а он в одночасье возьми и помре! Так что сделал батюшка? Меня на его место заслал! Я хоть и зовусь Владимир Луцкой, однако же и в академии учился, и святой постриг принимал как Семен Уваров, сын дворянский. Вы уж, князь-батюшка, уважьте, секретов моих — ни-ни! Это ведь не моя вина, а батюшкина. Хитер он, как дьявол… pareat diabolus [41]…
С этими словами глаза Вавилы вдруг закрылись, и он врезался головой в стол с таким грохотом, что князь и Савка испуганно кинулись к нему с двух сторон: не убился ли до смерти?! Однако заливистая рулада их тотчас же утешила.
— Спит, — облегченно махнул Савка. — Слава те, господи, спит, чертов сын.
— Сбился с ноги, — добавил князь. — Ну, пускай передохнет маленько!
Он перешел из-за стола в удобное кресло, откинулся, с трудом подавляя смутную досаду.
Как не вовремя вышел из строя Вавила! А по виду казалось, что еще и пять таких кружек будут для него сущей безделицей. Что-то было в его словах.., или что-то слышал князь Федор о нем раньше, он сейчас никак не мог понять, почему вдруг так забеспокоился. Вещее чутье, которому он привык доверять, покрывало мурашками спину. Что, что, в чем дело?!