Невеста императора

— Так, напротив, следовало бы держаться подальше от сего мальчишки и взять сторону Анны либо Елизаветы, — строптиво возразила Маша. — Матушка-императрица семейство наше жаловала, как мы исстари были привержены Великому государю Петру, а стало быть, и дочери ее не оставили бы нас своими милостями.
— Ждите! Как же! — фыркнула Варвара Михайловна. — Да разве прокричали бы которую-нибудь из них на престол, когда обе рождены были еще вне брака?
  
К тому ж, Анна уже замужем за голштинским герцогом, а кому не ведомо, что он — заклятый враг твоего батюшки. Для герцога радость его голову на плаху положить. Опять же и Елизавета может выйти замуж за какого-нибудь иноземного принца, и с ней вместе на русский престол воссядет иноземец, и для этого-то иноземца Александр Данилович будет прокладывать дорогу?! Иное дело, когда б у Екатерины-покойницы был сын, тогда наш-то, Данилыч-свет, едва бы стал колебаться между сыном Екатерины и сыном царевича Алексея и, конечно, принял бы сторону первого, и держался бы ее крепко. Но ведь помер сын Екатерины во младенчестве! А стало быть, надо выбирать из того, что есть. Не так живи, как хочется, а так, как бог велит!
Маша безучастно глядела в окно поверх теткина парика. Напрасно Варвара Михайловна думает, будто дочь Александра Данилыча Меншикова глухая и слепая, не видит, не слышит, не ведает, что вокруг нее творится. Чтобы обезопасить себя от его мести за убиенного родителя, Меншиков положил женить наследника русского престола на своей дочери!
— Нет, но почему я?! — воскликнула Мария отчаянно. — Коли мне не мила завидная участь сия, взяли бы Сашеньку!
Варвара Михайловна завела глаза, моля бога о терпении. Больше всего ей хотелось бы сейчас схватить добрую орясину да вломить строптивице поперек спины, чтоб неделю потом лежала пластом, не в силах ни ногой, ни рукой шевельнуть, оплакивая глупость свою девичью. Она передохнула, подождала, покуда от взора отойдет белая муть бешенства, и вновь начала уговоры, но при этом ей казалось, что маятник часов в коробке красного дерева, некогда привезенных деверем ее, Александром Данилычем, еще из Голландии, где он побывал с великим Саардамским плотником  [4], бьет ей прямо по темечку — да в лоб, по темечку — да в лоб.
— Сама знаешь, Екатерина ощущала себя в долгу перед батюшкою твоим, оттого и не смогла отказать ему, завещала волю предсмертную — жениться внуку на тебе.
— Не могла отказать? — переспросила с усмешкою Маша. — Почему же сие? Не потому ли, что некогда была препровождена в императорскую постель с ложа батюшкина?
Бац! Из Машиных глаз искры посыпались, а Варвара Михайловна, отвесив сию оплеуху, ощутила такое облегчение, что почти миролюбиво ответила:
— Твое счастье, дура, что при нас нет чужих ушей!
Вспомнила бы еще про Марту Скавронскую, которая в соломе с какими-то преображенцами валялась, прежде чем досталась Борису Петровичу Шереметеву, а уж от него… — Она многозначительно умолкла.
Продолжать никак не следовало! «Слово и дело государево» было еще в чести, и за упоминание о буйном прошлом императрицы Екатерины могла пострадать даже родня всесильного Меншикова.., тем паче что всесилие его в последнее время несколько пошатнулось. Ну как этого не хочет понять Машка, дура набитая!
Тетушка поглядела на зарозовевшую, припухшую от пощечины щеку племянницы и подосадовала на себя.
Бить девку по лицу, портить эту красоту несказанную было не след!
Варвара Михайловна окинула взором тонкие, изящные черты, чуть восточный разрез огромных темно-серых глаз, ровные полукружья соболиных бровей…
«Ох, мне бы ее красоту! — подумала с вечной, неутихающей, неизжитой болью. — Ох, я была бы!..» Как всегда, от сильного сердечного волнения особенно заломило горб, и Варвара Михайловна не смогла не одарить своей мукою племянницу — будто грош нищенке бросила:
— Потому Екатерина себя в долгу чувствовала перед Данилычем, что жениха у тебя отняла. Да все к добру вышло, как видишь!
Мария стояла понуро, приложив ледяные пальцы к горящей щеке. Ей до сих пор было тяжко вспоминать, как жених ее, Петр Сапега, год назад вдруг вернул слово, вознамерившись жениться на племяннице императрицы, Софье Скавронской. Слез Маша тогда пролила!..
— Говорят, тетушка, — тихо проговорила Мария, поднимая глаза — такие печальные и несчастные, что, будь у Варвары Михайловны сердце, оно непременно сжалось бы, — нынче в Москве из заключения воротили Евдокию Федоровну Лопухину  [5], бывшую царицу. Ее всегда осуждала молва, а мне жалко было. И она была царю не мила — его сердце к Анне Ивановне  [6] стремилось, да и он был ей чужой человек. Ему-то Евдокию молоденькую в невесты не по любви — по родовитости да по красоте выбрали, будто кобылку хорошей породы. ан нет, не привилась порода: вспомните, каков Алексей Петрович уродился — неудачлив да кощунник своего батюшки! А все потому, что любви, любви не было!
Так ведь и со мною станется.
Она вдруг заломила руки — не стало сил терпеть:
— Помилосердствуйте, тетенька! Умолвите батюшку! Не люб мне Петр Алексеевич — ну ведь мальчишка он, ему одиннадцать лет, мне семнадцать.., что меж нами станется, какая жизнь, какое счастье?!
— Не лю-у-уб? — провыла Варвара как бы волчьим воем. — Не лю-у-уб, говоришь?
Лютая, змеиная злоба, та, что горше желчи, подкатила ей к горлу, отуманила разум.
Господи! За что ж ты так несправедлив, немилостив?! Почему даешь одним все, а другим ничего? Вот стоит красота неописанная, от которой замирают, трепещут мужские сердца, — и чего же она еще просит?!
Что еще ей надобно, какой призрак, выдумка? Взойдет на царское ложе, получит такие власть и почесть, какие и не снятся никому! Все наряды, все драгоценности, сказочные богатства — и власть, власть, власть казнить и миловать, бить и ласкать, одним взглядом приблизить к себе любого мужчину — и оттолкнуть.
Кто откажет царице? Зачем ей любовь глупого мальчишки-мужа, когда к ее услугам будут первые красавцы царства? И уж ежели более чем полсотни лет назад Наталья Кирилловна Нарышкина, матушка великого царя Петра, исхитрилась взять к себе постельничим полюбившегося ей Федора Милославского — а нравы в те поры были суровые, теремные! — то разве в нынешние вольные, распутные времена не сыщет царица укромного уголка, где бы потешить плоть и душеньку?.. Ну, другое дело, что не оставит ее никогда сомнение, вечно будет червь душу точить, как наливное яблочко: а с кем бишь мой полюбовник блудодействует, на кого похоть его навострена — на первую красавицу земли русской Марью Александровну, не то на государыню всея Руси?
Обречена, обречена будет Машка думать, будто всякая любовь — купленная.., что ж, не она одна. Точно так же думает и тетушка ее, Варвара Михайловна, когда задирает юбки для своих наемников-угодников, ну а на живот, на тощий свой живот кладет пару-троечку монет, или перстенек серебряный, или цепку, не то — самоцветный камушек, и каждому, кто с нею трудится, ведомо: не моги взять награду, покуда ненасытная горбунья не взопреет от удовольствия! Но если у Машки есть хотя бы надежда, что чье-то сердце займется к ней истинной страстью, будто искра пламенем, то что остается ее тетке, как не платить бессчетно, безрассудно за каждое мгновение мужской ласки?
Горбунья.., кривая, злая, уродливая — птица вольная в вечной, неотворяемой, темной клетке! Узница плоти!
Варвара Михайловна схватилась за горло, подавляя рыдание. Ясные глаза Маши засияли слезами участия:
— Тетушка? Что с вами?
И это было больше, чем та могла вынести.
Вцепилась в Машину руку не пальцами — крючьями железными:
— Последний раз спрашиваю: пойдешь за Петра?
Маша отпрянула. Замкнулись черты, холодком подернулся взор:
— Нет. И не тратьте посулов. Батюшке в ноги кинусь — он-то…