Потерянный альбом (СИ)
— И знаешь, я все это слышу — я стою в очереди в «Аптеке Джинеси», слышу людей и не могу поверить своим ушам; стою и думаю — не верю своим ушам; конечно, мне не хотелось лезть в разговор, вмешиваться или что-нибудь говорить, но мне просто не верится; а потом это настолько отвлекло, что я даже забываю достать деньги, когда уже…
— Меня ошеломило неверие; как только мы договорили по телефону, оно окружало меня, атмосфера от него сгустилась и покалывала; и мне просто пришлось присесть на свою кушетку в гостиной, среди растений, пристенных столиков, пианино и ламп, поскольку эта тяжесть, эта грозовая туча неверия — ее…
— Не должно было быть, существовать со мной; другими словами, ничего не кончилось; вот что лезло в мысли; ничего не кончилось; ничего не…; мне, конечно, казалось, как и всем остальным, мне казалось, что…
— Что все кончилось, что с этим разобрались и оно не вернется; мне казалось…
— Что это было и быльем поросло, что ничего больше не всплывет; но теперь, говорят…
— И я не могу в это поверить: правда не могу в это поверить; хоть убей, не могу поверить…
— Что, видимо, там что-то обнаружили, как говорят…
— Что-то обнаружено; вот что говорят люди; в «Репабликан энд Хроникл» еще ничего не писали, но я…
— Кое-что слышала, пока…
— Помогал сыну сменить цепь на велосипеде, на нашем заднем дворе, буквально вчера; в предыдущий день сын катался в Сенека-парке, и возвращаться ему в основном пришлось пешком, причем в холм; и теперь велосипед — «Рейли» с тремя скоростями, который я купил ему прошлым летом, — стоял колесами кверху, на сиденье и руле; педали и подставка торчали, как лапки насекомого, и у нас была газета, чтобы протирать; Джейсон капал смазку на передние передачи, а я присел, вертел педаль велосипеда правой рукой и ставил цепь на место левой; и вот я уже почти закончил укладывать цепь на большую шестеренку, как бросил, схватил Джейсона в охапку и прижал к себе, и плевать на пальцы в смазке; семь лет назад, в разгар событий, сынишка заболел такой штукой — хронический катар евстахиевой трубы, когда надолго закладывает уши; тогда ему было всего три года, и болезнь никак не уходила; тянулась месяцами, все лето и осень, до того долго, что один ухогорлонос сказал, будто Джейсон может лишиться слуха; мы ходили как минимум к шести врачам, и все сказали, что не могут это объяснить, тем более раз поражены оба уха; это идиопатия, говорили они; а Джейсон был еще маленький, чтобы организм сопротивлялся, разве что оставалось принимать антигистаминные; помню, как я тогда думал, что если Джейсон вылечится, если все переживет и останется здоровым, я всю свою жизнь буду помнить свой приоритет в жизни; и я помню, я все еще помню: я помню приоритет в жизни…
— И вот я там — и не там; я сижу, я веду беседу в своем кабинете, и, хотя внешне я присутствую, в порядке, внутренне меня там нет, потому что если кто-нибудь теперь что-нибудь скажет…
— Если что-то надо сказать, сейчас, после стольких лет, если что-то действительно проявляется, тогда я узнаю точно, тогда будет невозможно не знать, что…
— Есть документ: так говорят; кто-то нашел какой-то документ; каким-то образом что-то проявилось; всплыло…
— Какое-то письмо, если я правильно понимаю: какое-то письмо или внутриведомственная записка; больше я ничего не знаю: есть какая-то внутриведомственная записка…
— И я все это слышу и сама думаю, О чем думает мой ребенок?; теперь мне впервые нужно знать, о чем думает мой ребенок; ведь что такое его или ее мысли, если не мои собственные — только очищенные, лишенные несущественного; из-за этого я и решила родить: чтобы опять научиться думать, но заново, по-другому, не в себе; в конце концов, это же так и называется — conception [41]; до этого времени мне не хотелось общаться с ребенком посредством чего-то даже отдаленно напоминающего язык; и в первые месяцы беременности я была рада избавиться от буквального смысла, освободиться от ограничений вербальных значений; тогда я могла просто слушать и слышать, что говорит мне без слов мой ребенок, — мое «я»; и как же много я слышала; но не сейчас: сейчас я хочу слышать, что мой ребенок сказал бы — что он или она хочет сказать; я пять лет ждала в переизбытке смысла, перед тем как согласиться зачать, — согласно руководству Ассоциации органических фермеров Калифорнии по восстановлению почвы; глупо, я с самого начала это понимала, но по-другому не могла: мне требовалась какая-то объективная метрика; теперь мне снова требуется какая-то объективная метрика: я хочу знать, что думает мой ребенок; я больше не могу полагаться на отсутствие смысла: тишина и интерпретация предали меня; теперь я хочу знать, что думает мой ребенок; я в ужасе перед бессмысленностью…
— Потому что я этого давно уже ждал — убраться ненадолго подальше; как бы, я сам понимаю, что в июне Ки-Уэст считается настоящей душегубкой, но мне правда нужно было передохнуть, и ждать уже больше не хотелось; так что я собрался соответствующе — ничего, кроме футболок и шортов, — и решил рискнуть; и как оказалось, на юге просто чудесно, все солнечно, искрится и в цвету; жара совсем не мешала, и я делал, что хотел, много рыбачил и плавал с маской — однажды днем занимался подводной охотой на омара, — и даже добрался до Ки-Ваки, поглядеть на ламантинов; больше того, однажды, где-то через неделю после приезда, я вышел в море на дрифтере, которые стоят на приколе у Ки-Уэста — такие здоровенные штуки с широкой кормой, — и возле рифов и расщелин удил групера; просто сидел на корабле, наслаждаясь водичкой, трепался с приятными ребятами из Ларами, штат Вайоминг, когда вдруг решил, что больше не могу без пива; и тогда я поднялся — и тут увидел, как моя красная кепка «Кардиналов» спархивает на воду; видать, мой бросок за пивом, скажем так, был излишне энергичным, вот я и умудрился вскочить как-то не так; и вот я стоял и смотрел, как кепка медленно погружается под рябь волн, а потом пошел помянуть ее на камбузе; впрочем, где-то через час солнце стало для меня уже суровым, так что, когда мы вернулись в порт, я поехал в Старый город купить себе что-нибудь еще на голову, желательно — просто такую штуку с зеленым прозрачным козырьком из пластмассы; и, пока я ждал в прокатной машине на светофоре, на углу, где Дюваль пересекается с Саймонтон, внезапно рядом подъезжает в большом бордово-коричневом кабриолете «мерседес» Джордж Фобель, наш старина Джордж Фобель; и он отлично выглядел, надо вам сказать, весь загорелый и отдохнувший, и тут я вспомнил, что он здесь прикупил себе домик на старость; и, хоть он глянул на мою машину и улыбнулся, уверен, меня он не узнал; как бы, вел себя дружелюбно, кивнул, но в лицо не узнал…
— Точно: я тоже все это слышу, слышу, как и все остальные, но когда наслушаешься, начинаешь задумываться, о чем говорят на самом деле; я знаю, что когда-то давно уже что-то случалось, мне что-то об этом рассказывали, и не сомневаюсь, в этот раз будет точно так же; ничего страшного и починят быстро; это как починить прорвавшийся водопровод…
— И я не знаю, что это, или откуда взялось, или кто это печатает, — в жизни не слышал про этот самый Гражданский комитет рекламации, и они не пишут адрес, или выходные данные, или какие-то объяснения, я даже не знаю, как долго они существуют…
— Но просто появилось сегодня в почтовом ящике, вместе с остальной рекламой, направлено «жителю», — и даже непонятно, это не ошиблись адресом, это действительно мне?..
— Потому что все, что для «жителя», сами понимаете, обычно просто макулатура, даже в мыслях не было читать…
— И тут у меня в сердце раздался гром, я серьезно, просто-таки гром, громкий, решительный и…
— Когда я это читаю, типа, когда наконец решаюсь прочитать и…
— Там говорилось, что у «Озарка» были токсичные химикаты, читаю я, у компании были токсичные химикаты …
— Шестьдесят шесть ядовитых химикатов, читаю я, вещества с известным ядовитым действием…