Потерянный альбом (СИ)
— Мне уже семьдесят восемь лет, и я живу в доме 808 по Рэнд сорок шесть лет; здесь у меня выросли пятеро детей, три дочери и два сына, и теперь на подходе уже девятый по счету внук; у нас все замечательно, и мне очень нравится «Озарк» и очень-очень нравится Рэнд-стрит…
— Ну, значит, я традиционалист: как бы, Сперва Докажите; я живу здесь всю жизнь, в детстве — на Платт, потом мы переехали на Эмерсон, и я хочу тебе сказать, что ничего страшного не случалось ни до, ни после; я живу здесь и живу отлично; за восемь лет — ни единого пропущенного дня на работе; так что если что-то и происходит, то с кем-то другим, не со мной; ну знаешь, во времена неопределенности иногда полезно просто не забывать о своих традициях; так что да: Сперва Докажите…
— Да, я каждое утро вхожу с улыбкой — это правда; мне радостно там находиться, радостно, что у меня это есть; только представь, что там происходит каждый день, — сколько продуктов, сколько услуг разлетается по всей стране и за ее пределы, сколько людей получает чуточку того, что им хочется от жизни, — и сам факт, что это может продолжаться, каждый день, в таких масштабах и назло неизбежным проблемам, поломкам и всему такому, — ну, как же тут не гордиться; уже одна эффективность предприятия, то, что вся эта тонкая работа выполняется по очень разумным конкурентным ценам, — уже одна эффективность не может не впечатлять; и мы повредим этой эффективности, вообще ничего в итоге не сделаем — ничего, ничегошеньки, — если будем сидеть и выяснять, что там безопасно, а что нет…
— Потому что в любом деле есть риск; даже на улицу выйти — уже риск; но с ним надо смиряться; в этой области риск сам собой разумеется; за него тебе и платят — за него я и получаю чек каждую неделю; а за что еще, по-твоему, мне платят…
— Да, а какая еще причина, к чему еще это может идти?; его немногословность, его уважительность — уже одно это для меня почти что достаточная причина, чтобы продолжать; ведь он сразу же сказал, что не сделает ничего, чего не хочу я; и он сопротивлялся на каждом шагу, он был готов не продолжать; и это — уважение, это — доверие, и я ему доверяю, я ему доверяю всецело, а доверие, да, должно вознаграждаться; потому что в этой мощной груди, под зябью ребер, лежит доверие, и тепло лагуны его шеи честно и прекрасно, и теплая упругость связок его шеи чудесна и тверда; он был спокойным, теплым и заботливым, когда впервые прижался ко мне, не торопясь, обожая это, одно уже это — наши объятья, пока моя рука скользила по его спине вниз и снова вверх, потом снова вниз и на более мягкую твердость ниже; и он колебался, он ласкал, плавая поверх меня, наши поцелуи были любящими и укрепляющими, языковыми и сладкими, пока мои руки блестели вверх-вниз по его твердым зыбящим бокам; и он был таким теплосияющим и нежным, что я прижала его к себе ногами, обхватив каждой каждую его, и почувствовала его твердого и горячего у меня на животе; и тогда дала ему понять, дала понять, прижала к себе, и он мягко поднялся, и медленно, словно не зная, поднялся на колени, пока верхние части его ног не оказались у меня над головой; тогда я взяла его, и он слегка привстал на коленях, его твердый живот изогнулся у меня над головой, и я охватила его сзади, и поднесла к себе, дрожжевой запах, соленый вкус, я прильнула к его жару; и игралась с ним; отстранялась и возвращалась, отстранялась и возвращалась, язык терся снизу, потом вокруг, потом прижал во рту к щеке, где неожиданно почувствовалось его тепло, потом придавил к нёбу — для вспышки жара; и было хорошо, было сладко, его тело двигалось надо мною, как лес, благодарное, но не давящее; и здесь мы вместе, мы взаимность, мы дополняемы, я получаю от него уверенность, он не требует ничего вне доверия, и поэтому я его отпускаю, отпускаю, и опускаю ниже и все ниже, беру за ребра и опускаю, и тогда вижу его лицо, и хочу, чтобы он видел мое, и даю ему знать, даю ему знать, хоть у нас ничего нет, никакой защиты, и теперь мы знаем; и я поднимаюсь ему навстречу, выгибаюсь, чтобы принять в себя, и теперь он там, и он опускается, обнимая меня, и он на мне, и он со мной, и он — да — он во мне…
— Потому что так должно быть; у меня есть клиенты, покупатели, и они этого ожидают; так устроен мир; я должен быть с ними вежлив; должен быть любезным; могу чем-нибудь угостить — этого они ожидают; я должен быть благодарен, что им что-то нравится в моих коричных булочках или яблочных пирогах; если хотят нарезанный хлеб с кунжутом — тогда я рад положить батон в аппарат для нарезки и подождать, пока перестанет жужжать, а потом завернуть ломтики в вощеный пакет; и я обязан улыбаться вместе с ними, когда они смотрят на витрину и улыбаются при виде моего клубничного слоеного торта и когда мычат в предвкушении; так живется жизнь, и я рад всему этому — всему, и другим чувствам здесь места нет; не могу даже выдумать причин для других чувств…
— Потому что, епт, ну да, они здесь были всегда, с самого начала Изауры; Изаура выросла вместе с компанией, это из-за компании о нас вообще знают; когда они начали работу или стартовали — не знаю, сто лет назад?.. да, точно: 1880-й; сто восемь лет они были океаном для нас, рыбешки, они были городом, а город — ими; поэтому мы нужны им, потому что они и есть мы, поэтому в их интересах приглядывать за нами; и это ни за что не изменится…
— Все указывает на это; как тот раз, когда я упал, пока спускался по лестнице в корпусе 53, — меня отправили в лазарет, хоть я и говорил, что не пострадал, и там медсестра налила мне кофе и приложила компресс на вздутие у лодыжки, хотя это была форменная ерунда, — и потом она позвонила Рэю и сказала, что если я отпрошусь, то могу пойти домой; и меня отпустили без вопросов, когда моему парню попали мячом в голову в школе, и отпустили в день, когда у меня немного закружилась голова; они заботятся, они не забывают о своих: всегда чувствуешь поддержку…
— Я знаю, что разницы нет, но все равно не могу остановиться: столько времени тратишь, столько их режешь и вырываешь, а экономишь сколько — дай бог тридцать долларов за весь год?; теперь-то я знаю, что это почти не стоит трудов, но тем не менее не бросаю; не спрашивай почему: почти такое ощущение, что иначе нельзя, несмотря на очевидный обман; на самом деле даже помню как-то раз, какое-то время назад, захожу в «Вегман» с пятидесятицентовым купоном на Все, который так и прожигает дырку в руке; купон на гигантский размер, то есть почти пять килограммов; взваливаю в тележку огромную коробку и вдруг чувствую, как в правой руке что-то стрельнуло, над самым локтем; было довольно больно, но потом я ловлю себя на мысли Ой, чего ты: ты же экономишь пятьдесят центов! (хотя тогда мне даже не нужно было моющее средство); и потом прихожу на кассу и вижу, что обычную цену задрали на шестьдесят пять центов!; так что пожалуйста; и все же, надо добавить, это меня не остановило; коробка уже в тележке, я — уже у кассы, что уж теперь; впрочем, на выходе, в электрической двери, меня из-за этого разобрал смех; хотелось хихикать вслух, так это было смешно — в смысле, настолько очевидно, — но тут я сталкиваюсь с соседкой Бекки, которая как раз входила; ну и, конечно, Бекки спрашивает, в чем дело; это, если я правильно помню, было скоро после нашего случая, и она сказала, что приятно слышать чей-то смех; так что я объясняю, что случилось, но не знаю, может, это только мне смешно, потому что Бекки просто смотрит на меня и говорит, что давно отказалась от купонов, и больше того — на прошлой неделе выкинула целую пачку; так что я просто смотрю на нее, понимаешь, просто смотрю и прямо распекаю ее про себя; а потом говорю Эй, ты чего, брось…; все закончилось, все прошло; все уже закончилось…
— Везде, типа, вчера ночью — просто, нафиг, везде; мой друг Эдди — он работал в вечернюю в «Ривервью Кафе», так что я зашел, и мы вместе забили у них на кухне косячок; потом я встретился в «Биг Бопперс» с Биллом, и мы вышли и еще чутка дунули на стоянке; в «Бопхаусе» народу ни хрена не было, так что Билл свозил меня к каким-то своим друганам на Эверилл, там был приятный мужик по имени Эррол, и при нем был XTC, который он дегустировал и который скоро мы уже все на фиг задегустировали, годная дурь, и потом друг Билла Джимми — водитель, который живет на Юниверсити, — потом мы застали его сразу перед тем, как он перешел на герыч; и Джимми приколист, реально нафиг приколист, сразу после герыча присосался к «Абсолюту» и смотрит на нас с такой лыбой, весь развалился на диване, и смотрит, и говорит, медленно, с большущими горящими глазищами и большущей зубастой лыбой, еле сдерживая смех, говорит Без химикатов невозможна сама жизнь…