Потерянный альбом (СИ)

…И вот в 17:30 я несообразно баловала себя: налила большую чашку кофе с абрикосовым вкусом, без кофеина, шлепнулась за кухонный стол, вытянув ноги на прилегающий стул, и раскрыла свой «Редбук» — лучшее обозрение новостей искусства из всех ежемесячников, двух мнений быть не может; затем в довершение достала из кармана юбки рацию и поставила на стол, перед подставкой для салфеток; вот теперь я действительно себя балую, думала я, это факт; приятно почувствовать физическое облегчение от рации — ее тянущий вес в кармане часто утомляет; и не менее приятно видеть ее вытянувшейся на столе передо мной: непрерывность ее плотного серого гула означала, что Ребекка спит спокойно; а значит, могу расслабиться и я; Ребекка засыпает плохо, отходит ко сну припадочно и капризно, но, к счастью, во сне уже невозмутима; и это славно: я ценю ее общество, когда она достигает молчания, потому что, возможно, чувствую — опять же, эгоистично, — что это я помогла ей обрести этот истовый покой; более того, время от времени, когда она спит, я ей читаю: сажусь у колыбели в тускло освещенной комнате и начинаю общение — не торопясь, в одностороннем порядке; этот разреженный акт коммуникации, конечно, не более чем повод провести с дочерью чуть больше времени; но я наслаждаюсь этим опытом, главным образом потому, что безмолвный ответ Ребекки для меня несравненно выразителен и трогателен; когда я ей читаю, то стремлюсь слышать ее тишину, ее умиротворенность, и они отдаются во мне, словно в ширящейся пещере, и часто вызывают дрожь любви; и потому, не сходя с места, допив последние капли кофе, я решила предаться еще большему самопотворству: сняла ноги со стула и с легкостью и проворством юркнула наверх…
— Милая, сказала я низким хрипловатым голосом: нам пришло письмо;
…Я приблизилась к колыбели и увидела ее лицо-яблочко и ресницы сладострастницы; она казалась теплой в своей объемистой пижамке, дыхание — размеренным, а губы — гложущими; я мягко придвинула ближе к колыбели коричневое вельветовое кресло и уселась; близость означала, что говорить мне приходилось еще тише — к этому-то я и стремилась:
— Да, пришло, сказала я: вернее, письмо не нам — а тебе; смотри — даже адресовано тебе…
…В плотной тишине я показала ей конверт, где над адресом было надписано имя Ребекки и только ее одной; тем днем я достала его из почтового ящика с восторгом; как же это в духе Робин:
— Видишь?; итак, вот твое письмо;
…Я извлекла несколько страниц из конверта и расправила, но бережно, чтобы не шуршать; как всегда, письмо было рукописным — скошенный почерк Робин; я прочистила горло — тихо — и приступила к чтению:
— Итак, вот оно… Дорогая Ребекка — Эй, как тебе это понравится? — итак… Дорогая Ребекка… о крошечная карапузица, о наиблагороднейшая новорожденная, давай же теперь говорить о трансформациях… разумеется, не о грамматических, здесь тревожиться не о чем, но о личных, энзимных, социобиологических… ибо твой преданный корреспондент, твой эпистоляр, она же твоя тетя Робин — она написала «анти Робин» — обрела нечто вроде тети-материи!.. О, се правда, се правда… и, дорогая моя, нам уже пора прерваться!..
…На самом деле я уже и забыла, как головокружительно пишет эта девица; я отложила страницы на колени и в сумрачной тишине размяла руки и плечи, готовясь занырнуть обратно; ветреная Робин, как же кропотливо она трудилась, чтобы достичь той выразительности, которая Ребекке давалась неизбежно, неотъемлемо, просто спящей и теплой; не могло быть более глубокого контраста; и все же, глядя на вторую рацию моей системы, приклеенную скотчем к перилам колыбели, я подумала, что рация передаст своей сестрице на кухне только выразительность Робин от чтения вслух; только ее слова забормочут блестящим бытовым приборам на первом этаже, в то время как младенческое красноречие Ребекки туда не дойдет; мир аппаратов, пришло мне в голову, препятствует некоторым видам общения; в отсутствие правильного слушателя теряются все важные сигналы; и все же было забавно вообразить сцену внизу: неподвижность, рацию, слова; и я гадала, что бы подумал грабитель, войдя в тараторящую комнату:
 
— Ну ладно, поехали дальше…; итак: се правда! — итак — И что же по-новому увлекло твою графоманскую тетушку? — ой, определись уже — Не более чем приводящая в чувства пощечина достойной работы… Да, се есть проект — проецирующий меня в режим исследования, режим интереса, режим понимания и просто режимы на режимах веселья… прошу прощения… но, право, в последнем случае погружения под замерзшее море официальной реальности Хомский, мой вечный проводник, мой пожизненный поставщик удовольствий, испросил меня подготовить доклад о событиях в университете Ярмука в твоем любимом городе Ирбиде, Иордания, где несколько расплывчатых месяцев назад правительство кратко сократило больше десятка администраторов и в полтора раза больше профессоров только потому, что — подчеркнем несправедливость — они выступили в поддержку некоторых протестующих студентов… выражаясь иначе и помягче, се дельце скверное — подавление студентов и их старших вдохновителей, которые такого и представить не могли… однако ж для меня это занятие чрезвычайно увлекательное и тонизирующее, хотя для Хомского, разумеется, это житейские антидела, ведь он по-прежнему пишет, выступает и в целом ведет крестовый поход со всеми своими неудержимыми страстями на знаменах… надругательство над демократией в нашем сердечном и подвздошном союзнике Коста-Рике, американская поддержка вторжения-слэш-бойни Индонезии в Восточном Тиморе, избирательная слепота и предрассудки так называемой свободной прессы… сей желтушный институт я взяла в привычку звать депрессой… жалкие обстоятельства опальных палестинцев и прочая хомская оральная мораль… и сей труд и поддержку он продолжает вопреки всем наветам набобов и хуле — вот замечательное слово, — о том, что Хомского пора заслать в бан-таун, то есть Все будет хорошо, когда ты в …, где положено лишь ложное [22], — Ну даешь, Роб! — а именно что мелкому лингвисту-академику следовало бы и дальше возделывать свой грамматический сад, где и есть его вотчина, а не если-ть и но-кать в делах, которые он постичь не в силах… но такова уж искренность искрометности Хомского: он не может не повысить голос, когда миру требуется слово, когда единственной структурой поверхности в округе становится неправильность… То есть глубокая, универсальная участливость Хомы не исключает ничего, кроме лишь безразличия, а его абсолютно великодушная суть произрастает из демократического инстинкта столь пылкого, что, когда ты рядом, он подобно очагу согревает, он распаляет… Знаю: свой огонь я верно похитила у него… хотя и, разумеется, раздается тот огонь безвозмездно…
…И фух: время очередной интерлюдии; больше мой язык за один присест не вынесет; тогда я встала, потянулась и подошла к гардеробу за спиной, где вытащила из маленькой лампы с абажуром из мешковины, украшенным большой клоунской рожицей, провод; в каком-то смысле я читала наперегонки с растущей в комнате темнотой; затем, садясь обратно в кресло, я вспомнила оксбриджского профессора, который вечер за вечером начитывал засыпающему сыну Геродота, чтобы узнать, не будет ли в будущем у дитяти особой способности к изучению классических греков; любопытный эксперимент — хотя я гадала, что за навыки может приобрести Ребекка даже после всего одного вечера прослушивания Робин:
— Итак, дорогая моя: третий раунд; итак… Но, разумеется, связь между лингвистическими исследованиями и политическим активизмом у Хомского ясна как донефтехимизированный день… А именно, как ты вспомнишь с тех пор, когда твоя мамуля подмешала эти факты тебе в грудной коктейль, — Спасибо, Роб, — в шаловливые шестидесятые именно Хомский обратился к лингвистической традиции старого доброго профессора Гумбольдта и отстаивал необходимость различать лингвистический перформанс и лингвистическую компетентность, а потом избрал покорять вторую… А конкретно Хомский говорил, что в первейшую очередь лингвистам следует уделять внимание не ущербной, убогой, увертливой речи, а структурам мозга, вообще допускающим речевую активность… потому что он видел, понимаешь ли, что в любое время, в любом месте, в любом отношении, в любом случае у людей вырабатываются изумительно многогранные и разнообразные языковые способности, которые позволяют им складывать и понимать буквально бесконечное число идеальных предложений, при том что получают они лишь ограниченные и обычно несовершенные лингвистические вводные данные… что он и имел в виду в своих речах о врожденной компетентности… А именно, в идеальных словах Хомского, изощренность нашего понимания на порядки превосходит то, что предоставляется для нашего опыта… или, еще раз, в моем собственном несовершенном парафразе, из разбитых осколков мы восстанавливаем кристалл… как мы этому научились?.. То есть я вот не ходила в осколочную школу, а ты?.. и Хомский дивится сему, нашей чудесной лингвистической компетентности, упивается ею, не желая неорганично ограничиваться эфемерностями оскверненной, неточной, хриплой речи… и, более того, мое спеленутое суденышко снов, это верно и на уровне фонетики, физически воспроизводимого речевого звука, — здесь люди также проявляют не меньше чем чудесную компетентность… А именно — попросту задумайся, что за великолепие ожидает тебя в будущем, моя превербальная принцесса, ненадолго представь себе поджидающие тебя достижения, когда ты войдешь в Возраст Артикуляции… без труда извергая бесконечные потоки сияющих звуков… аффрикаты, фрикативы, гортанные смычки… всяческие сочные кусочки звука и смысла, когда каждое их физическое воспроизведение являет собой не иначе как диво движения и координации… исполненных в столь утонченном микромасштабе, что, если задуматься, можно дара речи лишиться… но се правда, се правда: даже процесс артикуляции столь простой фразы, как «Я недостоин вашего внимания», требует ловкости и физического мастерства, обставляющих все достижения Ирины Колпаковой в Кирове и все движения Ивана Лендла у сетки… и вот это Хомский увидел, и прочувствовал, и был тронут, и покорен, и теперь артикулировал через меня… и это так здорово, так духоподъемно, так перерождающе, главная моя гугукалка, — обрести внутри себя столь богатую палитру возможностей… прошу прощения… очень, очень невовремя…