Кубанская конфедерация. Пенталогия (СИ)

– Да, Санёк, дела наши не слишком хороши, но мы ведь – гвардия и, значит, будем стоять насмерть, чтоб им всем пусто было. Ты как, готов к подвигу?
– Ага, – ответил я, а что я ещё мог сказать?
– Вот и правильно, – вновь затягиваясь сигареткой, философски заметил Ерёменко. – Пройдись по окопам, сержант, посмотри, сколько наших бойцов в живых осталось.
– Это я и так знаю, после крайней атаки считал – сорок два солдата и два сержанта.
  
– А кто второй сержант?
– Исмаилага.
Ерёменко швырнул бычок в стенку траншеи, и он, ударившись о земляной откос, сыпанул искрами и упал ему под ноги. Комбат тоскливо вздохнул и сказал:
– Получается, Сашко, что ты теперь мой зам.
– Это так важно, командир?
– Командная цепь всегда важна. – Он приподнялся, выглянул из нашего укрытия и добавил: – Всё, сержант, «индейцы» миномёты на высотку вытягивают, и у нас осталось десять минут.
– Десять минут, – я в задумчивости посмотрел на небо, – это неплохо.
Комбат прикурил ещё одну сигаретку, сплюнул с губы прилипший табак и вслед за мной задумчиво посмотрел на синее небо, которому было безразлично, сдохнем мы сегодня здесь или останемся жить. Затянувшись, он спросил:
– Что думаешь, сержант, есть там наверху ктото, кто примет наши души в некий рай?
– Без понятия, Иваныч, никогда всерьёз не размышлял над этой темой.
– Ну да, конечно, ты молодой ещё. – Он усмехнулся и спросил: – А помнишь, как ты к нам попал?
– Помню, – улыбка растянула мои пересохшие губы, – такое надолго запоминается.
– Хорошее время было.
Ответить Ерёменко я не успел, так как нам стало не до разговоров. В воздухе противно завыли мины, мы спрятались в блиндаж, а смертоносный груз, посылаемый «индейцами», падал на наши позиции и перепахивал землю. В блиндаже нас сидело трое: комбат, связист Костик Свиридов и я. Мы надеялись, что сможем переждать время огневого налёта в укрытии, а после этого принять бой с «индейцами» и ещё какоето время подёргаться, но надежды наши не оправдались. В хлипкие перекрытия блиндажа сверху ударила начинённая взрывчаткой мина, и последнее, что я почувствовал в тот день, была непомерная тяжесть земли, обрушившейся на мою спину.
 Глава 1 
  
 Кубанская Конфедерация. Посёлок Лесной 
 16.11.2056 
Бежал я долго, и лёгкие уже отказывались прогонять через себя воздух, лицо было исцарапано ветками, а полушубок измазан в болотной грязи и изорван сразу в нескольких местах. Хотелось упасть на покрытую первым снежком землю, ухватить прохладу в ладони, размазать эту смесь по лицу и хотя бы таким способом остудить его, горящее от прилившей к щекам крови. Нет, останавливаться было нельзя, и, превозмогая усталость, пересиливая слабость тела, я заставлял себя переставлять ноги и бежать.
Позавчера мне исполнилось семнадцать лет, и, по меркам родного государства, я стал совершеннолетним. Празднование этого события у меня, сироты, пять лет назад оставшегося без родителей и проживающего на попечении общины, в батраках у старосты, выглядело вполне обычно: распитие самогона на конюшне с товарищами, такими же, как и я, временно подневольными работягами, и здоровый сон. В общем, день как день и прошёл он вполне предсказуемо. Мой последний день в родном посёлке Лесном, который расположился в лесах неподалёку от хребта Пшаф с одной стороны и городом Горячий Ключ с другой.
Ситуация вышла изпод контроля около полуночи, когда ко мне в каморку проникла Верка, младшая дочка старосты, крепкая двадцатилетняя деваха, весьма разгульного образа жизни, которую батя никак не мог пристроить замуж. Не сказать, чтоб она была страшненькая или имела какойто физический недостаток, врать не буду. На вид Верка вполне нормальная и довольно симпатичная девушка, вот только мужиков любила сверх всякой меры, и, наверное, не было в нашем посёлке такого представителя сильного пола, с которым развесёлая Старостина дочка не провела бы ночь. Хм, видать, пришла и моя очередь.
Не зажигая восковой свечи, стоящей в изголовье моего топчанчика, Верка скинула с себя шерстяное платье и залезла ко мне под одеяло. Тело её было жарким, хотелось обхватить его руками и мять, прикасаться ладонями ко всем манящим выпуклостям, но было както боязно. Впрочем, девушка полностью взяла инициативу на себя, и у нас всё сладилось очень даже удачно, три раза подряд.
Уснули мы в обнимку, а когда рано утром я проснулся, то обнаружил, что надо мной нависают четыре бородатых лица. Одно лицо принадлежало старосте Никите, крепкому дяде с мощными кулаками, местному корольку, а три других – его амбалистым сыновьям: Семёну, Игнату и Петру.
– Вставай, зятёк. – Староста ласково, как родному, улыбнулся мне, обнажив жёлтые прокуренные зубы.
Мне стало не по себе от таких слов, и я оглянулся на Верку, которая показала изпод одеяла свою сонную растрёпанную мордашку и недоуменно разглядывала отца с братьями.
– Чего это, сразу зять? – попробовал я отмазаться. – Дядя Никита, что за дела? Ты ведь знаешь, я теперь свободен и сам определяю, что мне делать и куда идти? Какой зятёк? Ничего не знаю.
– Ах ты, курвец, – улыбка не только не покинула лицо старосты, но стала ещё шире, – мою девочку, цветок нераспустившийся, совратил, а теперь в кусты? Нехорошо так поступать, Сашко, неправильно. Придётся тебе жениться на моей дочке. Ты не переживай, свадьбу в три дня сыграем, дом вам выделю, хозяйство какоеникакое, коровку, свинок, и станешь ты справным крестьянином, честным жителем Лесного.
– А если я не соглашусь?
– Тогда назовём тебя насильником и кастрируем, всё по закону.
– Папаня, – вклинилась в разговор Верка, – а чего это вы здесь? – Она, как сытая кошка, потянулась всем своим дебелым телом, и её горячее бедро коснулось моего.
– Да вот, доча, замуж за Сашку Грамотея тебя выдать хочу. Ты не против?
Верка повернулась ко мне, окинула оценивающим взглядом и своими словами подписала мой приговор:
– Нет, не против, справный мужик и мужем хорошим будет. Молод, правда, конечно, но это ещё и лучше.
– Ну, – староста встал с табуретки, на которой сидел, – раз все согласны, счастья и любви вам, дети. Благословляю вас. Совет и любовь, как говорится.
Никита и его сыновья покинули мою комнатку, а я задумался. Да, хитёр староста, одним махом два дела делает: дочку беспутную пристраивает и меня, единственного грамотного человека из молодёжи, кто в посёлке живёт, на землю сажает. Зря я с ним на прошлой неделе разговор завёл, что в город уйти хочу, ой, зря. Оното, конечно, жениться я не против, и хозяйство завести, и дом, и детишки чтоб были, психология деревенская во мне крепкие корни пустила, но в семнадцать лет о свадьбе думать рановато, и не с Веркой мне моё будущее виделось.
Тем временем дочка старосты потянулась ко мне, поцеловала в губы и, склонив голову на мою грудь, сказала:
– Ты не подумай, Сашка, я тебе верная буду. Ты только будь со мной всегда и ублажай почаще.
– Верунчик. – Приподнявшись, я взглянул на девушку и спросил: – О чём ты говоришь? Ты мне не нужна, вот и весь сказ.
– Куда ты денешься, дурашка. – Её руки шаловливо заскользили по моему обнажённому телу. – Сбежать ведь всё одно не выйдет, а папаня – он такой, сказал, что кастрирует, значит, так и сделает. Ведь нам хорошо было ночью, правда?
– Хорошото хорошо, ты баба горячая, спору нет, но мне здесь не место, да и подло это – подставлять меня так.
– Жизнь такова, Сашенька, а ты ничего изменить не сможешь, так что покорись и прими всё как есть.
– Ну ладно, – решил я схитрить, – раз уж дело так повернулось, пойду нам дом присматривать.
– Подожди, не спеши, – Вера обхватила меня руками и навалилась сверху, – давай ещё разок.
В общем, пришлось ублажить ненасытную деваху ещё разок и только после этого выходить на двор. Здесь меня уже ждали мои вчерашние собутыльники, которые, вот же сволочи, прекрасно знали, что со мной должно было произойти, и от души были этому рады. Понимаю их: перекинули стрелы на меня и от Верки, с которой неоднократно на сеновале валялись, на некоторое время избавились.