Бархатный ангел (ЛП)

Богдан даже не вздрагивает от моего тона. Он берет на себя гнев и вину, потому что он не трус. Я пытаюсь напомнить себе об этом факте, чтобы отвлечься от того, как сильно я хочу ударить его по носу и закончить то, что начали его нападавшие.
Впрочем, это не его вина. Не совсем.
Это моя.
В тот момент, когда мы оказываемся на моей территории, ворота захлопываются, и я вылетаю из машины. Я не оглядываюсь и не жду, чтобы со мной заговорили. Вбегаю прямо в дом и прямо в комнату с баром.
  
Я думаю, что мне хочется выпить, но как только я сделал большой глоток из выставленной на витрине бутылки виски, я понял, что алкоголь сейчас ни хрена не сделает.
Весь адреналин, проходящий через мое тело, поглощает виски, пока не остается ничего, кроме грызущей пустоты в животе.
Как я мог быть настолько чертовски пресыщен нашими прогулками?
Конечно, Максим следил за нами. Конечно, он смотрел.
Так или иначе, я позволил себе недооценить его. И потеря моей дочери была ценой.
Моя рука сжимает стакан в руке, и я швыряю его через комнату со всей силой, на которую способен. Он ударяется о французские двери и разбивается.
Это то, что дает мне удовлетворение, которое я искал в виски.
Цепляясь за это мимолетное чувство, я хватаю еще одну бутылку и швыряю ее через комнату. Начав, я знаю, что не могу остановиться.
Не тогда, когда так много еще предстоит уничтожить.
Я разрушил половину комнаты, когда Богдан входит. Он стоит у двери, опасаясь, что я сломаю следующую вещь.
— Исаак!
Я игнорирую его и переворачиваю кофейный столик. Пригнан из Милана несколько лет назад. Блин, почти бесценно. Трещина — разрушенная.
— Брат!
Я поворачиваюсь к нему, моя грудь вздымается и опускается в резкой последовательности. Я знаю, как я должен выглядеть: отчаявшийся человек, который упал с самого дна.
Но это именно то, что я есть. Быть по сему.
У меня нет никакого желания пытаться успокоиться. Это ярость, с которой я встречусь с Максимом Воробьевым и закончу этот маленький танец, в котором мы были заперты слишком долго.
Пора мне его вытащить.
Будь проклят Воробьев, сволочь сдохнет.
— ИСАК! Пожалуйста. — Я поворачиваюсь лицом к своему брату с бледным лицом, грудь вздымается от напряжения. — Я знаю, что облажался, — говорит он. — Ты хочешь сделать мне больно? Вперед, давай. Я заслуживаю этого.
Он проходит через комнату, переступая через перевернутую мною мебель, и становится передо мной.
— Ударь меня, — говорит он.
— Не соблазняй меня, черт возьми.
Богдан качает головой. Несмотря на его стоическое лицо, я знаю, что он отчаянно нуждается в отсрочке. Он хочет прощения. Даже мальчишками он терпеть не мог, когда мы ссорились друг с другом. Некоторые вещи не меняются.
— Я должен был быть более бдительным, — шепчет он. — Я отвел от них взгляд на две секунды.
— ДВЕ ГРЕБАНЫЕ СЕКУНДЫ — ЭТО ВСЕ, ЧТО НУЖНО! — Я рычу.
Он никогда не видел меня таким. Черт, такого я еще не видел. Ревать, как дикое животное, кажется странным катарсисом. После многих лет оттачивания искусства гробовой тишины, способность позволить моему голосу стать диким — это долгожданная смена темпа.
— Я знаю, — говорит Богдан. — Я должен был сделать больше. Я должен был быть готов. Я должен был… — Прежде чем он успевает договорить, я хватаю его за воротник и притягиваю к себе.
Наши носы всего в нескольких дюймах друг от друга, но я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза.
— У них моя дочь, — рычу я. Мой голос срывается. — У них есть Джо!
— Я верну ее, — настаивает Богдан. — Клянусь тебе, я верну ее.
Я с отвращением отпускаю его рубашку и поворачиваюсь к нему спиной. — Нет. Теперь ясно, что я должен делать дерьмо самостоятельно. Так что я верну ее. Просто держись подальше от моего гребаного пути.
Я ожидаю, что он выйдет из комнаты. Он умеет читать мое настроение. Он лучше знает, чем медлить.
Но он никуда не уходит. — Думаешь, я не забочусь об этой маленькой девочке так же сильно, как ты? — спрашивает Богдан.
— То, что ты о ней заботишься, не имеет значения.
— Sobrat, я…
— Стоп! — Камила заступается, входя в комнату.
Ее глаза вспыхивают, замечая разруху, которая раньше была достойной гостиной. Она маневрирует вокруг разбросанных по полу обломков и встает между нами, ее глаза проницательны и полны агонии, наблюдать за которой больно.
— Отвержение друг друга не вернет мою дочь, — говорит она.
Ее тон удивительно спокоен. Она тверда, когда говорит, с новой сталью в глазах, когда переводит взгляд с Богдана на меня.
— Это произошло. Они взяли ее. Она ушла. Теперь мы должны сосредоточиться на том, чтобы вернуть ее.
Я знаю, что она права. Но приятно ломать дерьмо.
— Исаак, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Нам нужен план.
Эти слова, исходящие из ее уст, произвели на меня странное впечатление. Я одновременно впечатлен и отвергнут ими. В ней появилась новая сила, которую я раньше не замечал.
Но этой силе нет места в моей сфере.
Сила дона — это все, что имеет значение.
Прежде чем я успеваю ответить, входит мама. Она все еще немного шатается на ногах, но часть ее цвета вернулась.
— Я кое-что нашла, — говорит она.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Богдан, продвигаясь вперед.
Она достает лист белой бумаги, скомканный по краям. — Я нашла его только сейчас, — объясняет она, — в кармане.
Я хватаю записку до того, как Богдан успевает дотянуться до нее. Есть только одно предложение, нацарапанное знакомым почерком:
Пришло время тебе заплатить за то, что ты украл у меня.
Мои руки сжимаются в кулаки. Я комкаю записку и бросаю ее на пол среди стекла. — Ладно, пришло время расплаты, — бормочу я.
— Еще угрозы? — спрашивает Богдан.
Я не отвечаю. Вместо этого я выхожу прямо из комнаты. Я слышу шаги позади себя, но я настолько поглощен своими планами, что не понимаю, что это шаги Камилы, пока она не зовет меня по имени.
— Исаак!
— Что? — Я щелкаю, не сбавляя скорости.
Она следует за мной прямо в мой кабинет. — Каков план?
— Он формируется, — ледяным тоном говорю я ей.
— Ладно, что бы там ни было, я пойду с тобой.
Я морщусь. Я ждал этих слов с того момента, как увидел новую твердость в ее взгляде.
— Нет.
Она останавливается. — Нет?
— Это то, что я сказал. Ты не пойдешь со мной.
— Она и моя дочь тоже.
— Это ничего не значит. Ты понятия не имеешь, что делать в такой ситуации.
— Все, что мне нужно сделать, это добраться до Джо.
— И ты думаешь, это будет легко? — Я требую. — Думаешь, ты можешь просто появиться на территории Максима и вежливо попросить вернуть Джо?
— Я могу попробовать.
— Не будь чертовски наливной. Тебе это не идет.
— Перестань, — говорит она, — перестань относиться ко мне как к чужой. Ты говоришь со мной.
— Ты не чужая, Камила, — огрызаюсь я. — Я точно знаю, кто и что ты такое: чертова обуза. Вот почему я говорю «нет».
Она вздрагивает, но решимость в ее глазах только ярче светится. Она приближается ко мне и тыкает пальцем мне в грудь.
— Я тебя тоже знаю, Исаак Воробьев. Ты делаешь это. Скажи что-нибудь жестокое, чтобы оттолкнуть меня. Ну, угадай что? Здесь жизнь моей дочери в опасности, так что ничего, что ты можешь сказать, не будет иметь ни малейшего значения. Ты хочешь назвать меня трусихой, шлюхой, обузой? Давай, прямо сейчас. Я приму каждое твое оскорбление в мой адрес. Потому что нет ничего, чего бы я не сделала для Джо.
Вероятно, она даже не подозревает, насколько великолепна в этот момент. Я не могу не стоять и смотреть на нее. То, как ее глаза сливаются с волосами. Ее красота кажется еще более яркой из-за вновь обретенной уверенности в ее глазах.
Но я не могу сказать ей эти вещи. Я не могу сказать ей, что она лучшая часть меня.
Как Джо лучшая часть нас обоих. Я не могу сказать ей, что она мне нужна, я люблю ее.