Боярышня Дуняша 2 (СИ)

Ванюшка встрепенулся, подумав, что сестра говорит о нём, и важно закивал головой, подтверждая, что любит Машу. Девочки рассмеялись и зацеловали любимчика. Он же довольно хохотал, выкручиваясь из рук сестёр и вновь с удовольствием попадая в плен к ним, а после сумел вытащить Машеньку на прогулку.
Вновь собралась большая компания, но обошлось без приключений. Немного поиграли в снежки, строили крепость, понаблюдали, как местные ребята играют в клюшкование. А когда вернулись, то увидели озабоченную маму.
Она хмурила брови и с грустью смотрела на Машу, а при взгляде на Дуню как-то особенно тяжко вздыхала. Боярыня Соломония выглядела схоже, но при этом сердито встряхивала головой, словно отгоняя плохие мысли.
— Что случилось? Что-нибудь с отцом? — встревожилась Маша.
— Батюшка твой с самого утречка с человеком посадника закупает товар, который мы повезём домой, — тут же ответила Милослава.
— Тогда что? — нетерпеливо спросила Дуня.
Она всегда злилась, когда плохие новости растягивали, заставляя гадать и придумывать всякие ужасы. Может, у кого-то плохо с фантазией, а Дуня успевала надумать конец света и все детали апокалипсиса.
— Отец передал, что говорил с Харитоном Алексеевичем. Он предложил обручить Дуню с… — Милослава запнулась и с какой-то тоской посмотрела на Машу, а потом нахмурилась и небрежно закончила: —… с каким-то своим родственником.
— А что насчёт Маши? — выпалила Дуня, не вникая в новости о себе. Уж о ней родители точно сговариваться не будут: тут и её малый возраст, и князь обязательно поинтересуется, почему не нашли ей жениха из своих.
— Маша им не подходит! — сердито высказалась Милослава. — Слишком кротка нравом.
— Оп-па, — не нашлась что сказать Дуня, и тут у неё возникли некоторые подозрения на предложение о её обручении. — Вот оно как, — протянула она. — Неожиданно!
Дуняша резким движением отправила косичку за спину и, отбросив мысли на свой счёт, зацепилась за слова, что Маша для Пестимеи слишком кротка нравом. И это удивило не только её, но и маму, и Соломонию. По их общему мнению, только такая, как Маша, могла бы ужиться с Пестинеей, но той захотелось увидеть в будущей невестке такую же нравную, как она сама. А вообще-то женщины облегченно выдохнули, услышав отказ.
Соломония только собралась сказать, что бог миловал Машу, как девочка повалилась наземь.
— Машенька! — Милослава кинулась к дочери, но та была в беспамятстве. Однажды она уже падала без чувств и сильно напугала всех. Все надеялись, что это никогда больше не повторится.
— Похлопай её по щекам, — велела Соломония, и Милослава осторожно начала шлёпать ладонями по лицу дочери.
Дуня кинулась растирать Машины руки, потом перешла к стопам. Сестра дышала тихо, но ровно.
— Мам, а моё обручение?
Милослава рассеянно посмотрела на младшую дочь и только спустя пару мгновений сообразила, о чём та спрашивает:
— Окстись, Дуняша! Мы не князья, чтобы так рано речь о сватовстве вести. Хватит нам Маши, да и Пучинковы эти, — боярыня посмотрела на Машу, и только после того, как убедилась, что та ещё не пришла в себя, тихо сказала: — Кабы я знала, что женка у Харитона Алексеевича такая дрянная баба… — Милослава замолчала, не желая признаваться в своей оплошности перед Соломонией. А потом её лицо плаксиво скривилось, и она с воем выдала: — Ни за что не отдам вас на чужбину!
Дуня согласно кивнула. Она сразу всё правильно рассудила, но уточнить надо было.
— Славка, а ну прекрати! — рявкнула на неё Соломония. — Не пугай девочек.
— Так ведь хорошо, что приехали, посмотрели, а так бы отдали Машу и погубили бы!
Боярыня рывком дернула к себе Милославу и прижала к себе:
— Ну что ты придумываешь, дуреха! Сама-то на чужбине прижилась, а дочек пугаешь. У них есть ты и Вячеслав, старый Еремей всегда может пригрозить, а скоро Ванюшка подрастёт и тоже приглядит за сестрами. И нас со счетов не сбрасывай!
Маша уже очнулась и отрешённо смотрела в потолок, а Милослава плакала, уткнувшись в плечо Соломонии. Дуня смотрела на них — и никак не могла определиться, к добру всё это или к худу. Ей только сильнее захотелось домой. Там у неё полно дел, а здесь одно баловство и расстройство. Ну, разве что Ксюшку нашли!
  
Милослава ещё пару раз всхлипнула и успокоившись, обратила внимание на отрешенный вид Маши.
— Машенька, доченька, — бросилась она к ней и принялась целовать. А Маша оставалась вялой, походя на деревянную куклу.
Соломония нахмурилась и пошла за ковшом с водой. Трижды омыла девочке лицо, что-то пробормотала, но ничего не изменилось.
— Может, завтра ей легче станет? — не уверено сказала Дуня, но беспокойство о сестре вгрызалось в неё нешуточно.
Маша отличалась впечатлительностью и её состояние могло оказаться опасным. Дуня прекрасно понимала, что Машин талант расцветает на интуиции, на особой чуткости к миру и она не подготовлена к потрясениям. Когда-то она тоже была такой же и свернулась, скукожилась в страхе перед возможными неудачами. До этой минуты она винила мать в том, что та постоянно одергивала её, предостерегала от всего, запугивала или говорила, что дочь выставляет себя посмешищем, а теперь Дуня смотрела на Машу — и боялась за неё так же, как когда-то боялась за неё мать. В глазах сестры была пустота.
Вскоре вернулся отец и сумел ненадолго заразить всех своей радостью:
— Человек Алексея Васильевича не только выкупил остатки нашего товара, но помог задешево купить шелка и бархата. У меня голова кругом идет от того богатства, что мы повезём домой! А какие украшения я купил своим девочкам!
Он говорил и говорил, надеясь, что посаженная в уголок под иконы Маша засветится от интереса, попросит показать ткани, но дочка сидела и смотрела в одну точку. В конце концов её оставили в покое, надеясь, что новый день развеет её тоску. Но и следующий день ничего не изменил.
Машу отвели в церковь, потом сводили в баню, попарили и вновь ждали, что она очнётся, но девчонка истаивала на глазах. Дуня впервые видела подобное: казалось, что Маша превращается в какое-то прекрасное и недосягаемое существо с большими глазами.
Надо было собираться в дорогу, но страх за Машу не отпускал. Казалось, что стронься Доронины с места — и лопнет последняя ниточка, удерживающая Машу на этом свете.
Кто-то из дворни сказал, что у Пучинковых с сыном тоже не ладно, и пошёл слух, что, может, ещё сладится у юных влюбленных. Но переговорщиков не нашлось. А дорога больше ждать не могла.
Посниковы вышли всей семьей провожать своих гостей. За месяц все сдружились и расставаться было грустно, тем более такая беда случилась со старшей дочерью Вячеслава и Милославы.
Афанасий переглядывался со Светланкой. Они немного стыдились своего счастья, но их взгляды всё время пересекались и лица невольно светлели, а настроение ползло вверх.
Вячеслав переживал за дочь, но не мог отделаться от мысли, что наконец-то отец перестанет считать его бестолковым в хозяйстве и не будет надеяться только на подрастающего разумника Ванюшку. Мальчишка и правда обещает вырасти хватким, прижимистым и тем ещё хитрованом, но Вячеслав проследит за тем, чтобы сынок берег честь и никогда не преступал законы божии.
Милослава была печальна, но улыбалась, благодарила Посниковых за тёплый приём, пряча переживания за дочь и грусть от расставания. Дуня поступала так же, и прощание быстро стало ей в тягость.
Она смотрела на безучастную Машу и упрекала себя, что из-за её инициативы сын Пучинковых попал к ним в дом; что не подготовила сестру ко многим жизненным превратностям; что умудрилась угодить Пестинее больше, чем Маша.
Правда, Дуня не просто так боялась пугать Машу возможными ударами судьбы, помня её реакцию на рассказ о ведьме, а Пестинея Ядвиговна могла из вредности предложить сосватать Дуню, надеясь, что сёстры рассорятся. С неё сталось бы специально ткнуть пальцем и заявить: «Хочу не эту, а ту».
Все были готовы к выезду — и вдруг обнаружилось, что нет боярича Волка. Его холопы на месте, крутят головами, ища своего хозяина.