Лев и Аттила. История одной битвы за Рим
— Пока что я вижу закрытые врата, а для гостей их принято распахивать во всю ширь. — Гейзерих решил, что достаточно много сделал для Великого понтифика и пора бы что-то получить взамен.
— Прежде нужно выяснить, что привело тебя, доблестный Гейзерих, к стенам этого несчастного города? Возможно, римляне смогут тебе дать все, что потребуется. Каковы твои цели, желания?
— Жажда справедливости, — произнес немногословный Гейзерих, но ясности его ответ не добавил.
— Разве справедливость можно добыть только мечом? Как я понимаю, ты желаешь наказать великое множество людей, которые ничем не заслужили твоего гнева. Ведь жители Рима даже не имели возможности провиниться перед тобой, а многие впервые видят вандалов и твоих африканских союзников. Расскажи, в чем причина твоего недовольства?
— Прежний император обещал выдать дочь Евдокию за моего сына Гунериха и нарушил данное слово.
— Смерть помешала Валентиниану исполнить обещание, — печально промолвил Лев. — Он пал по воле Петрония Максима, который занял трон.
— Разве достоин жалости народ, убивающий своих вождей?
— Увы… Человек слаб, а соблазнов слишком много. И власть — самый великий из них. Но позволь римлянам самим совершать ошибки и раскаиваться в них. Иные упорствующие в грехах умрут без раскаянья, но пусть проживут время, отпущенное Господом для того, чтобы очистить душу.
— Я бы не возмущался, если б вы, римляне, перебили вместе с правителем и друг друга, — признался король вандалов, — но обещания, данные императором, должны исполняться — даже если его нет среди живых. — Голос вандала наполнился справедливым возмущением.
И все же Великий понтифик заподозрил, что возмущение собеседника было не вполне искренним:
— Ни одна женщина мира не стоит рек крови, которые ты собираешься пролить. Ведь это будет не только кровь врагов, но и твоих соплеменников, и она соединится в общий поток скорби и страданий. Понимаю, тебе неприятно, что обещание не исполнено, но война никому не принесет благо — даже победителю. Жаркие битвы разрушают и уничтожают и людей, и их души, и творения их рук, а мир создает все, что имеет ценность.
— Кровь смоет позор с моей семьи и накажет клятвоотступников.
— В Риме не осталось тех, кто тебя обманул; нет их среди живых, и кровь невинных тяжким камнем падет на твою душу. А женщина… Сын короля может взять в жены любую другую красавицу. Если Гунериху по-прежнему необходима Евдокия, то можно сегодня же спросить согласия на брак у нее и попросить благословения у императрицы.
Странное дело! Гейзерих, приведший к стенам Рима сильнейшее войско, был вынужден оправдываться перед вставшим на его пути человеком, руки которого никогда не поднимали оружия на ему подобного. Вандалу почему-то хотелось пойти навстречу этому человеку:
— Ты прав, римлянин, эту женщину мы можем получить без войны. К стенам твоего города вандалы пришли не только из-за нее. Нас пригласила императрица Евдоксия.
— Разве такое возможно?! — удивился Великий понтифик.
— Возьми письмо императрицы, если сомневаешься в правдивости короля вандалов. — Гейзерих протянул Льву пергамент, бывший при нем.
— Это послание — вопль отчаявшейся, обиженной женщины, — высказал свое мнение Великий понтифик. — Она жестоко потерпела от мужчины, наделенного высшей властью, и не нашла защиты вокруг себя. Думаю, как только гонец отправился в Карфаген, Евдоксия поняла, что сотворила огромную беду, и множество раз пожалела о содеянном. Я близко знаком с императрицей и уверен, что она не желала причинить вред своему отечеству.
— Она позвала спасти себя и дочерей, и я пришел, — заметил Гейзерих. — Разве способен мужчина понять, тем более который находится на огромном расстоянии, что творится в потаенных уголках женской души?
— Тот, от которого просила спасти Евдоксия, больше не может причинить ей вреда. Его убили сами римляне, как только твои корабли вошли в Тибр.
— Этого бы не случилось, если б вандалы не откликнулись на просьбу императрицы, — заметил Гейзерих.
— Согласен с тобой, мудрый король. Ты выполнил просьбу императрицы. Теперь ей ничто не угрожает.
— Великий понтифик, ты даешь понять, что мое войско может грузиться на корабли и отправляться обратно, в Африку? — улыбнулся Гейзерих.
— Твоя миссия исполнена. Справедливость восстановлена, едва в Рим пришел слух о твоем появлении. Разве не так?
— Только не говори моим воинам, достопочтенный Лев, что им пора отправляться домой. Иначе ты можешь разделить судьбу Петрония Максима.
— Разумеется, императрица отблагодарит за помощь и тебя, мудрый король, и твое войска. Назови сумму, благодаря которой плаванье через море — от Рима до Карфагена — показалось бы вандалам приятной прогулкой. Римляне отдадут последнюю серебряную ложку, чтобы собрать средства…
— Ты хочешь откупиться… Но разве только ради денег римляне совершали свои походы?
— Женщина для тебя — только хороший повод для войны, — разочарованно промолвил Лев. — Римляне поступали так же, все их войны имели предлог и были справедливыми (по крайней мере, в собственных глазах). Однако склоненную голову не рубил меч, и римляне щадили тех, кто сдавался им на милость…
— Как же?! Сами римляне и рассказали мне историю Карфагена, который стал главным городом вандалов. — Гейзерих удивил Льва своими познаниями. — Его прежние жители готовы были открыть ворота, они выдали все имевшееся оружие и корабли, но римляне пожелали всех карфагенян убить или обратить в рабов, а город сжечь. Вы жестоко обманули покорившегося врага. Разве не так?
— Ты прав, король, — согласился Лев, — последняя война с карфагенянами была самой позорной для Рима. И теперь пришла пора платить за коварство. Войско твое пришло из города, много сотен лет назад стертого с лика земного, и стоит перед беззащитным Римом. Но ты, король, не повторишь ошибки римлян…
— Что же мне помешает поступить так же с Римом, как он обошелся в свое время с Карфагеном?..
— Твоя мудрость и доброта! Если тебе рассказали мои соотечественники, живущие в Африке, о прежней печальной судьбе твоей столицы, то они упомянули о величайшей ненависти, которая жила в сердцах римлян и карфагенян. Оба народа не могли существовать на земле, и совершенное уничтожение карфагенян — таков итог разрушительного чувства. Но у наших народов нет ненависти, и мы не совершим поступки, за которые пришлось бы платить нашим потомкам? Ведь так?
— Я не испытываю ненависти ни к врагам на поле битвы, ни к желавшим моей смерти собратьям-вандалам, которых отправляю на казнь. Грабить и убивать римлян у меня также нет желания, но в отличие от твоих императоров я не все делаю, что хочу. Почти три десятка лет я правлю своим народом, но… это только кажется… На самом деле вандалы правят мной, и мне приходится исполнять почти все их прихоти. И потому столь долгий срок они почитают меня, как своего господина, — признался Гейзерих.
— Разве от тебя ничего не зависит?
— Разумеется, от меня многое зависит, но не то, о чем ты просишь. Вандалы — воины, им нужны победы. Они стоят у ворот величайшего города не для того, чтобы получить выкуп и стать богатыми. Воины должны взять Рим и на его улицах почувствовать себя властителями мира. Они должны разграбить город или погибнуть славной смертью храбрецов. Даже я ничего не смогу изменить. — Гейзерих вдруг понял, что с этим собеседником он проявил излишнюю откровенность, и вдруг попросил: — Будем считать наш разговор моей исповедью, тайну которой тебе придется сберечь.
— Все же вандалы войдут в город, — задумчиво промолвил Лев, — и никаким выкупом их не остановить?
— Мои воины привыкли брать то, что им понравится, — подтвердил Гейзерих вывод Льва. — Некоторые из них предпочитают золоту некие блестящие безделушки, имеющие для вас ничтожную цену. Иные, словно дети, радуются домашней утвари, других интересует оружие, прочие берут женские вещи, чтобы порадовать своих жен и дочерей. Им невозможно принести и дать что-то; вандалы должны войти в город, увидеть все и выбрать то, что понравится.