Знаки внимания (СИ)

В пустом коридоре он отловил меня и задержал за руку. Я замерла, переживая это, а он, не увидев сопротивления, притянул меня к себе и обнял, и снова — очень осторожно.
— Катя… давай сходим сегодня на свидание? — тихо и вкрадчиво прозвучало у меня над ухом, — погуляем вечером по набережной. Там красиво, огни отражаются в воде. Ты как — не против?
— Не против, — мотнула я головой, — а закончить с переездом?
— Занесем вещи и оставим, они потихоньку разберут сами. Вдвоем поужинаем в городе, хорошо?
Я прислонилась щекой к его груди, обняв за пояс. Руки сами взлетели — легко, будто притянутые магнитом… Мои трезвые и разумные вечерние размышления и намерения уже к середине прошедшей ночи испарились. Я вертелась и не спала до утра, переживая почти невыносимое тянущее ощущение, внутренний зуд, потребность… я хотела этого мужчину. Я впервые хотела мужчину — сама, безо всяких подготовок и прелюдий, до бессонницы и почти отчаянья из-за невозможности сразу взять нужное… немедленно! И что на меня нашло? Нет, что — понятно, но почему именно сейчас и так сильно?
Объятие стало крепче, грудная клетка под моей щекой судорожно дернулась, руки обвили меня удобнее, стискивая, пристраивая идеально… В ответ я тоже подалась навстречу — неожиданно даже для себя.
— Катюша… Катенька… черт! — отстранился он, а потом опять крепко прижал меня к себе. По плиткам пола гремели колесики чемоданов — от двери своего номера и до лестницы прошли обе австриячки, они покидали гостиницу. Я только посмотрела на них и отвернулась — не было злости, было странное чувство предопределенности, какого-то облегчения и даже благодарности. Она подтолкнула меня тем своим голодным взглядом, сдвинула что-то в ощущениях и в отношении к нему. Что — я даже не хотела сейчас анализировать.
— Свидание, Катюша? — горячо шептал он мне на ухо, — с поцелуями. Давай — с поцелуями? — сдвинулись его губы по моему виску на скулу и щеку, а я уже висела на его руках. Согласилась:
— С поцелуями.
— Катя, где вы там? Потащили? — позвал папа.
— Потащили, — прошептал мне на ухо Георгий и отпустил от себя. Я шагнула от него, как пьяная, даже головой тряхнула — немыслимо, со мной такого еще не было. Он взял меня за руку, и мы пошли… таскать вещи.
Пока таскали, папа озвучил Георгию просьбу о поездке в лагерь за оружием. Объяснил, как это важно, не упоминая, впрочем, о своем нежелании ехать туда самому. Все и так было ясно. Не может быть, чтобы он не испытывал угрызений совести из-за расставания с Мирой. Что бы там ни было — договоренности или недоговоренность, но было это, как минимум — неловко.
Каким мог быть последний разговор мамы с ее мужем — я тоже старалась не думать. Трагедия в исполнении моих родителей затронула не только их самих, а и других людей и счастья им не принесла. Но папа прав — это не мое дело.
Я замерла возле машины, услышав ответ Георгия:
— Прямо завтра и поедем — зачем откладывать? Да, Катя?
— Да, зачем откладывать? — пробормотала я, отворачиваясь за очередной сумкой. Зачем откладывать? Я не хочу ничего откладывать.
Свидания с поцелуями не получилось. Папа энергично устраивался в новой квартире, устранив от основной суеты маму и поручив ей только разложить собственную одежду, а мы очень деятельно помогали ему. Закончили поздним вечером, и родители оставили меня у себя, отправив Георгия спать в гостиницу. Перед этим мы с ним расставляли папины вещи в кухне, и он задал мне странный, на первый взгляд вопрос:
— Катя…, а как ты посмотрела бы на то, чтобы переехать жить в Германию?
— Отрицательно, — немедленно ответила я, даже не задумываясь.
— Это ты о предложении немца? — спросил, входя на кухню, папа.
— О каком предложении? — деловито уточнила я.
— Учитывая мое знание английского, немецкого, фарси и грамотный русский… — улыбался Георгий, — у них есть знакомый, который работает с Ближним Востоком и нуждается в сотрудниках. Я пока не отказался, но теперь откажусь.
— И даже не подумаете? — спросил папа почему-то во множественном числе. Я вздохнула. Почему — почему-то? Я больше не собиралась работать страусом и показательно не замечать очевидного — мне нужен этот мужчина. И всем это тоже уже понятно.
 
— Не подумаем, но задумаемся, — ответил Георгий, присаживаясь за стол. Рядом сели папа и я, подошла мама.
— Мне уже тридцать четыре и в этом возрасте…
— Как? Почему — тридцать четыре? Не шесть разве? — вскинулась я и стушевалась. Все помолчали. А я неловко оправдывалась:
— Ты на двенадцать лет старше, а значит…
— Я родился в конце года, а ты в начале — разница в одиннадцать лет и это немало. Но я не об этом, а про то, что работа в охране никогда не была для меня пределом мечтаний. У Дикеров, конечно, хорошо — спокойно, комфортно, даже немного… денежно. Но теперь (спасибо немцам) я задумался о других возможностях. И, наверное, стоит поискать что-то по профилю — я даже знаю к кому обратиться. В Москве остались друзья, бывшие сослуживцы…
— Гоша… — обратилась к нему мама, — а вы покажете фото вашего мальчика? Мы не успели тогда, нас отвлекли…
— Да! — оживился Георгий, вытаскивая смартфон, — да, конечно. Вот он — Сашка, в бассейне с морской водой. Она хорошо держит, и Миша наполнил ею бассейн — Сашка плавает, это очень полезно и легко… ему очень легко это.
Я рассматривала фотографию мальчика, который смеялся, бултыхаясь в воде и подняв тучу брызг. Бассейн не был большим — метров десять в длину, но для ребенка достаточно было и этого. Похоже, что запечатлен был предел счастья и мечтаний.
— Я ничего не знаю о нем… почти. Ты скучаешь? — спросила я, передавая ему телефон, — Саша похож на Лену — не на тебя.
— Да, сильный ген, — улыбался мне… Гоша. Ну, не шло ему это уменьшительное, но мама решила иначе:
— Конечно, скучает. Иначе и не может и быть. Гоша, а как вы собираетесь видеться с ним?
— Видеозвонок… или просто разговариваем. Лена и Миша приглашали… всех, приезжать в любое время. Климат там — дрянь, море мертвое и серое даже под солнцем, сухая труха на берегу… но возле дома у них сад. Миша не Сашкин лечащий, но тоже врач. И я скажу вам, что там слово «врач» звучит гордо. Потому что…
Мы проговорили до глубокой ночи, мама разговорила Георгия и я впитала в себя бездну информации. Она лилась нескончаемым потоком, а я тихо ужасалась сама себе — в том темпе общения, который изначально задала я, сколько времени понадобилось бы нам, чтобы узнать даже не друг друга, а элементарные вещи друг о друге? И то, что у Георгия сложилось это нерадостное впечатление — «а нужно ли мне?», что и прозвучало в романсе — это закономерность.
Я идиотка — делала я выводы, а мама — умная. Мы постепенно перешли к истории «Маврикия» и снова открылось то, о чем я забывала спросить и не решилась выяснять в свое время — про ту слежку.
— Слежка была, — уверенно отметил Георгий, — но все концы обрубила гибель того электрика. Я тогда, в том состоянии… нет — я до сих пор не верю в случайность, он погиб слишком вовремя. Хотя все возможно… Но слежка была, и выяснить что-то об этом уже невозможно, да уже и не нужно. «Маврикий» сразу всплыл в Германии — в коллекции известного собирателя и имеет ли он отношение к Блашке — родственное или идеологическое, я не знаю.
— Бог с ней — маркой, все равно вы никогда не имели права на эти деньги, — вздохнула мама, — давайте спать. Если вам завтра за руль, Гоша… Спасибо за помощь и спокойной ночи. День был утомительным, а завтра…
— Завтра мы с тобой на остров, — осторожно взял ее за руку папа, а мама погладила его ладонь.
— Святого Николая? Чудный вид на него — какая-то дикая экзотика.
— Только вид такой, рядом с городом дикости быть не может, но мы с тобой устроимся в тенечке — там обычно пусто, все лезут загорать, — светился папа, как новогодняя елка.
Георгий смотрел на меня, я — на него, мама согласно кивала папе, он улыбался ей… Господи! Помоги всем нам не испортить ничего — молилась я первый раз в своей жизни.