Переулок Мидак (ЛП)

Вот почему он с такой силой ухватился за жизнь — сил ему придавали страх и отчаяние, какой бы лишённой удовольствий ни была эта жизнь. Единственную роль, которую она предоставила ему играть в своём представлении, была сверка счетов и заключение сделок. После своей поправки он настойчиво консультировался с врачом, и тот заверил его, что он исцелился от стенокардии и её последствий, однако порекомендовал ему проявлять осторожность и умеренность. Салим Алван несколько раз жаловался ему на мучившую его бессонницу и тревожность, и доктор посоветовал обратиться к специалисту по нервным расстройствам. Вслед за тем господин Алван принялся посещать специалистов то по нервам, то по сердечным болезням, то по грудным, то по головным. Болезнь открыла перед ним дверь в мир, не менее просторный, чем наш, и не менее населённый — полный бактерий и скрытых симптомов. Удивительно, но он никогда не верил до того ни в медицину, ни во врачей, однако в состоянии расстройства поверил в них. Вероятно, эта вера возникла из-за симптомов болезни, измучившей его нервы!
Жизнь его почти ограничена была этим тревожным адом и во время работы, и во время покоя, когда душа его пребывала в безмятежности и очищалась от пятнышек тревоги. Он как будто посвящал себя разрушению связей с окружающими его людьми: он находился в состоянии войны то с самим собой, то с другими. С самого начала работники его конторы поняли, что их начальник превратился в ненормального, проклятого человека. Его помощник покинул свой пост после четвертьвековой службы. А те немногие, которые ещё оставались, страдали, чувствовали неладное и ненавидели его. Жители переулка говорили, что он где-то посередине между разумом и безумием. А Хуснийя-пекарша однажды со злорадством, которое даже не пыталась скрыть, сказала про него: «Это всё тот поднос с фариком. Боже сохрани!» А дядюшка Камил как-то доброжелательно предложил ему:
— А почему бы вам, господин, не велеть мне приготовить для вас целый поднос с особой сладкой басбусой, которая вернёт вам отличное здоровье, с Божьего позволения?
Однако господин Алван сильно разозлился и взорвался, крича на него:
— Держись от меня подальше, ворона! Ты что, совсем сбрендил? Или ты слеп и сердцем и глазами?… Только у таких скотин как ты, желудок остаётся здоровым вплоть до самой могилы!..
После этого дядюшка Камил больше не вмешивался в его дела ни в хорошем, ни в плохом смысле слова.
Что же до жены его, то она оставалась лёгкой мишенью для его гнева и насмешек. Он не прекращал взваливать на неё ответственность за своё как физическое, так и умственное состояние из-за её мнимой зависти, и осыпал её ругательствами:
— До чего же злобной была твоя месть мне за моё превосходное здоровье! Пока я не сломался на твоих глазах! Теперь наслаждайся покоем, гадюка!..
Его враждебность к ней только усилилась, пока однажды он не начал подозревать, что ей кто-то донёс о его решении жениться на Хамиде, поскольку за подобными делами всегда тайком наблюдает множество глаз, а столь же многочисленные языки добровольно готовы доложить обо всём заинтересованной стороне. Вполне возможно было, что женщина отомстила ему тем, что наложила порчу, подточившую его здоровье и разум!… Он был не в том состоянии, чтобы позволить себе рационально взвесить приходящие в голову мысли и всё мудро прозондировать. Так что вскоре его подозрение превратилось в уверенность. Он рассвирепел, наполнился гневом и желанием отомстить. Поэтому был с ней груб и настойчиво поносил и ругал её. Однако она сносила такую жестокость послушно и терпеливо. Он не считал, что перегнул с ней палку, продолжая попытки вывести её из себя, нарушить молчание и терпение, чтобы она принялась жаловаться, роптать и лить слёзы. Однажды он чёрствым презрительным тоном сказал ей:
— Мне надоело жить с тобой, и не скрою, что намерен жениться. Я испытаю судьбу ещё раз…
Она поверила ему, и её крепкая уравновешенность дала трещину. Тогда она обратилась к сыновьям и раскрыла, какие дурные слова он говорит в её адрес, и как дурно обходится с ней. Это их устрашило, став полной неожиданностью; они убедились в том, что их отец катится в пропасть с пагубными последствиями. Они навестили его в конторе и предложили заняться своим здоровьем, ликвидировать свою торговлю и отдаться отдыху и заботе о себе. Он сообразил, что страх, накативший на них — не новый, и ещё сильнее разозлился и отчитал их как никогда резко:
 
— Моя жизнь принадлежит только мне, и я распоряжаюсь ею как хочу. Я продолжу работать пока мне нравится, так что избавьте меня от своих корыстных советов.
Он язвительно засмеялся, затем посмотрел в лицо каждого из них своими блёклыми глазами и продолжил:
— Разве мать не рассказала вам, что я решил ещё раз жениться?… И это правда. Она замышляет убить меня. Я же найду приют у другой женщины, которая будет ко мне милосердна. А если количество вас, моих отпрысков, увеличится благодаря этому браку, то моего состояния хватит на то, чтобы удовлетворить амбиции всех вас.
Он предупредил их также, что отпускает их восвояси, и что каждый должен рассчитывать отныне только на собственные источники. Яростным, насмешливым тоном сказал им:
— Как видите, я едва могу отведать лишь горечь лекарств, так что нехорошо будет, если другие будут наслаждаться моими деньгами.
Старший из сыновей ответил:
— Как вы можете говорить с нами так жёстко? Мы ваши почтительные сыновья.
Господин Алван резко возразил:
— Вы сыновья своей матери.
Своё обещание он привёл в исполнение и больше не посылал своим сыновьям от себя ничего, лишив даже свой дом тех деликатесов, которыми славилась его кухня, и которые были запрещены ему после болезни, и всё для того, чтобы никто — включая его жену — не мог насладиться ими и терпел те же ограничения, что и он сам. Он постоянно говорил о пресловутом новом браке, так как находил, что это наиболее эффективный способ переполнить чашу терпения своей жены. Его сыновья посовещались между собой и единодушно и искренне посочувствовали состоянию отца из-за того испытания, которое свалилось на него. Старший из них сказал:
— Лучше оставим его в том состоянии, как есть, пока Аллах не явит свою волю.
Но другой сын, адвокат, решительно возразил:
— Боже мой, если он и впрямь намерен жениться, то мы должны предпринять как можно более серьёзные меры предосторожности, что намного легче, чем предоставить его в распоряжение алчных людей.
* * *
Исчезновение Хамиды произвело ужасное воздействие на жизнь Салима Алвана. И хотя он и не вспоминал её больше со времени своей болезни — она выпала из хода его мыслей, — однако после известия о её пропаже она вновь приковала к себе его внимание и вызвала тревогу. Он с нетерпением следил за её поисками. А когда до него дошли слухи, что она сбежала с неизвестным мужчиной, он сильно разозлился. В тот день гнев его был настолько яростным, что никто не смел приблизиться к нему. На закате он вернулся домой с расстроенными нервами и сильной мигренью, не дававшей ему заснуть до самого рассвета. Он был вне себя от злости на беглянку, снедаемый жгучей ненавистью и злобой. Ему захотелось однажды увидеть её повешенной на виселице с вывалившимся языком и выпученными глазами.
Когда же ему стало известно о возвращении Аббаса Ал-Хулва из Телль Аль-Кабира, он успокоился по какой-то неясной причине. Он не стал сопротивляться желанию пригласить к себе молодого человека. Когда тот пришёл, он усадил его близ себя, любезно беседуя и спрашивая о его жизни, избегая упоминаний о Хамиде. Юноше понравилась его любезность и он поблагодарил его. Он начал пространный разговор, доверяя ему, меж тем как господин Алван пристально глядел на него своими тусклыми глазами…. В первые дни, последовавшие за её побегом, произошло кое-что — возможно, сам по себе это был пустяк, который, однако, войдёт в историю переулка Мидак. Однажды на рассвете господин Салим Алван направлялся в сторону конторы и встретил Шейха Дервиша, который шёл по каким-то своим делам. В прежние времена господин Алван был очень расположен к Шейху Дервишу и часто подтверждал это симпатией, добрым отношением к нему и подарками. Но во время болезни он стал игнорировать его, словно и не замечал существование старика. Когда же они повстречались на пороге конторы, Шейх Дервиш словно обращаясь сам к себе, воскликнул: