Наследница царицы Савской
Часть седьмая
В поисках огня
Песнь ВаалитВ том, что за этим последовало, виновата я сама. Царица Юга разожгла во мне пламя. Пламя гордости и нового стремления, в котором сгорели дотла все более мелкие страсти. Да, я сияла, словно солнце, я светилась от гордости и, несмотря на все, сказанное царицей Савской, не сомневалась, что и отец почувствует гордость за то, что его дочери преподносят такой дар. В свое оправдание могу лишь сказать, что была совсем юной, а в юности мы часто видим лишь собственные цели и желания, словно других людей не существует.
Не понимала я тогда и того, как любовь, подобная той, что испытывал мой отец к царице Савской, могла превращать людей в противников, а сама любовь превращаться в поле битвы, на котором не оставалось победителей, а лишь проигравшие.
Поэтому, выйдя от царицы, я побежала на поиски отца, чтобы сразу же рассказать ему о своих желаниях. Первой моей ошибкой стала именно эта спешка. Следовало подождать и прийти к нему в более благоприятный момент, когда он сам был бы готов выслушать меня. Но отец никогда раньше не мог долго упорствовать, отказывая мне. Разве не получила я даже разрешение ездить верхом? Мне бы и в голову не пришло, что он может отказать мне теперь в моем истинном желании.
Вооружившись своей непоколебимой уверенностью, я отправилась искать его по всему дворцу. Мне сказали, что он вместе с моими братьями Ровоамом, Иериофом и Самуилом поехал в большие царские конюшни, раскинувшиеся среди зеленых равнин и холмов к северу от города.
Узнав об этом, я не стала возвращаться в свои покои, чтобы ожидать отца и готовиться его встретить. Вместо этого я велела взнуздать Ури и выехала следом. Прежде чем смеяться над этой глупостью, вспомните, что мне едва исполнилось четырнадцать и меня очень баловали. Да, я была умной, но в этом нет никакой заслуги. Человек или рождается умным, или нет. А вот мудрость приобретается лишь тяжелыми уроками и терпением, на которые в юности просто не хватает времени.
Большие конюшни царя Соломона вмещали двенадцать тысяч лошадей – так теперь рассказывают путешественники. Количество преувеличивалось, передаваясь из уст в уста. Я помню, что конюшни, о которых слава шла по всему миру, были обширными и там держали много лошадей, но не думаю, что больше тысячи. И все-таки тысяча лошадей – достаточно крупное хозяйство, чтобы пришлось застроить половину долины. У многих царей дворцы были меньше, чем конюшни царя Соломона.
Выбеленные каменные стены сияли на солнце, уже не таком ослепительном, как в разгар лета. За крышами конюшен виднелись шатры, в которых жили конюхи и их подручные. Синие и желтые пологи издалека походили на яркие цветы, растущие в пустыне. Весной по плодородной равнине ходили кобылы с жеребятами. Теперь подросших жеребят держали отдельно, и кобылы бродили по выжженному солнцем пастбищу одни.
Ури ржанием приветствовал кобыл. Мало кто откликнулся. Почти все по-прежнему щипали траву.
– Ничего, – сказала я, с улыбкой потрепав его по золотистой шее, – они будут рады тебя видеть, когда придет время!
Въехав на главный двор, я увидела отцовскую колесницу. Лошадей выпрягли и увели поить и чистить. Это означало, что отец приехал надолго.
Когда я остановила Ури, конюхи бросились ко мне. Я спешилась и отдала поводья ближайшему из них.
– Я ищу царя, моего отца. Где он? – спросила я.
Наверное, мои слова прозвучали властно, как будто я приехала с чем-то важным, и конюхи поспешили спровадить меня, чтобы не взваливать на себя лишнюю заботу. Полдюжины человек откликнулись и сказали, что царь Соломон и трое царевичей отправились на площадку для выездки. Там царю должны были показать жеребят-отъемышей, чтобы он решил, кого из них продать, а кого оставить.
Оставив Ури на попечение конюхов, я бросилась к отцу. Решив срезать путь, я свернула в загон для жеребцов.
– Помедленнее, – строго сказал мне старший конюх, хватая за локоть и останавливая. – Здесь бегать нельзя. Жеребцов легко потревожить, и тогда они ведут себя как малые дети. Хоть ты и царевна, ходи медленно и говори спокойно, если оказалась рядом с ними.
Я знала, что нет смысла жаловаться на Гамлиэля отцу, ведь он был прав, а я нет. Поэтому я поспешно извинилась и сказала, что просто ищу своего отца.
– И ты, пытаясь выгадать несколько мгновений, решила срезать путь через загон для жеребцов? – Гамлиэль покачал головой. Человеческая глупость явно вызывала у него отвращение. – И сколько же времени ты выиграла своей спешкой? Нисколько, ведь тебе пришлось выслушать мое поучение.
– Знаю, мне жаль.
– Ты хочешь сказать, тебе жаль, что я задержал тебя.
Гамлиэль отпустил мою руку и отошел. Под его суровым взглядом я тихо и медленно дошла до конца загона. Покинув царство старшего конюха, я зашагала быстрее, но бежать не стала. Гамлиэль был прав – носиться по конюшням неразумно. Я только надеялась, что он не пожалуется на меня отцу.
Добравшись до площадки для выездов, я увидела отца и братьев. Мальчик водил перед ними гнедого жеребенка, а они внимательно наблюдали. Никто не замечал меня, пока жеребенок не застыл на месте, уставившись на меня так, словно я была джинном, появившимся из воздуха. Отец обернулся посмотреть, что напугало жеребенка, а потом быстрыми шагами направился ко мне.
– Ваалит, что ты здесь делаешь? – В глазах у него потемнело от страха. – Что случилось?
– Ничего, отец, клянусь тебе. Я просто хотела поговорить с тобой.
Тревога исчезла с его лица, сменившись печальным удивлением:
– И твое дело не могло подождать до вечера или хотя бы до моего возвращения? Что ж, говори, дочка.
Я взглянула на братьев – Иериоф и Самуил воспользовались уходом отца, чтобы приласкать гнедого жеребенка и заспорить о том, кто из них лучше разбирается в лошадях. Ровоам стоял чуть в стороне, настороженный, как лис, и ревниво поглядывал на меня.
– Здесь я не могу говорить, – сказала я.
Отец улыбнулся, как всегда, покоряясь моим прихотям:
– Хорошо.
Он взял меня за руку и отвел под старый дуб, к колодцу, из которого брали воду для конюшни жеребят.
– Здесь твои братья нас не услышат, можешь говорить свободно.
В его словах звучал смех. Мой отец думал, что я еще ребенок, а я хотела доказать, что уже выросла и стала ему равной.
– С тобой, отец, я всегда могу говорить свободно.
Я сделала глубокий вдох и начала. По пути сюда я тщательно выбирала слова – разумные здравые доводы, чтобы мой любящий отец согласился. Теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, я забыла все, что приготовила.
– Отец, я только что говорила с царицей Савской, и она… Она хочет, чтобы я поехала с ней в Саву. Чтобы учить меня, чтобы я трудилась вместе с ней. Чтобы я стала следующей царицей Юга. А еще я думаю, она хочет, чтобы я вышла замуж за ее племянника, но это я решу потом. Царица выбирает себе наследницу. Отец, ты только подумай об этом! Дочь царя Соломона когда-нибудь станет царицей Савской!
Я не сомневалась в его согласии. Меня ослепляли блестящие возможности. Я видела только то, что хотела видеть: золотое будущее, в котором я правила Савой. Я не заметила, что отец поджал губы и взгляд его стал холодным. Зато я услышала его ответ, и каждое его слово причиняло боль, как брошенный в меня камень:
– Не говори глупостей, дитя. Ты не поедешь в Саву.
Этим он вырвал меня из мечтаний о славе, я уставилась на него.
– Отец…
– И не тревожь больше царицу Билкис, она не может взять тебя с собой.
Я подумала было, что поняла его сомнения, и схватила его за руку:
– Ты думаешь, царица на самом деле этого не хочет? Думаешь, она просто рассказала мне красивую сказку? Отец, ты ошибаешься. Царица хочет этого. Она поклянется в этом чем угодно. Она хочет, чтобы я поехала с ней. Я нужна ей. Я отправляюсь с ней в Саву. Ты будешь гордиться мной, когда я стану царицей.