Глубже (ЛП)

Он просто сидит, наблюдая за мной и нахмурив брови. Не могу сказать, о чем он думает — злится ли он или расстроен, смущен или, может быть, хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. С какой-нибудь девушкой, которая не является такой запутанной чудачкой.
Затем он наклоняется ко мне, ловит меня за талию и притягивает к себе на колени.
Он целует мои волосы, возле самого уха.
— Он действительно сделал с тобой что-то, да?
Я думаю о том, чтобы сказать: «Кто?» или «Нет», но я дрожу, и во рту у меня привкус аккумуляторной кислоты, так что, да.
Да. Думаю, да.
— Мне нужно уйти через минуту, — тихо говорит Уэст. — Я не хочу. Но я должен.
— Знаю.
— Мне нравится целовать тебя, Кэр, — он прижимается губами к моей шее. Его рука обвивает мою спину, его ладонь лежит на моем бедре. Ее тяжесть — идеальна. — Тебе нравится целовать меня?
— Да.
— Хорошо.
Его рот движется вниз к моему плечу, к обнаженному участку кожи у выреза моей рубашки. К впадинке за ухом, где его дыхание заставляет меня дрожать. Он находит мой рот, и наши губы снова встречаются, горячие, влажные и совершенные, идеальные.
— Тебе нравится это? — его голос — это рычание, низкий гул, отчетливый, как движения его пальцев между моих ног.
— Да.
— Тогда это все, что важно. Тебе нравится. Мне нравится. Начало, середина, конец. Здесь и сейчас нет финала. Это все, что важно прямо сейчас.
Он снова целует меня, поэтому я не могу думать о том, правда ли то, что он сказал. Я просто обхватываю его шею руками, перебираю его волосы, кончиками пальцев очерчиваю его ухо и целую его в ответ. Под рождественскими огнями, в нашем убежище. Поцелуи за поцелуями, прикосновения рук и губ.
Все и сразу. Все.
А потом у нас заканчивается время. Мне требуется секунда, чтобы понять, что писк, который я слышу — это его телефон.
— Ты поставил будильник?
— Знал, что иначе я никогда не остановлюсь.
Неохотно он стаскивает меня со своих коленей и тянется к телефону, выключая его. Затем он встает, поправляет ремень, зашнуровывает ботинки.
Когда он поднимает голову, его глаза полуприкрытые и сексуальные, губы покраснели, щеки налились краской. Взгляд на него делает со мной что-то безумное: влажный жар сжимается между ног, тепло распространяется. Я жалею, что не расстегнула его рубашку, пока была такая возможность. Увидеть больше его. Прижаться к его голой коже.
В следующий раз.
Боже, надеюсь, что следующий раз будет.
— Ты придешь сегодня в пекарню? — спрашивает он.
— Да.
— Круто. Я вернусь во вторник. Если ты хочешь, чтобы я вернулся.
— Да. Хочу.
Он берет свое пальто с дивана и надевает его. Когда его рука лежит на дверной ручке, он говорит:
— Для протокола, Кэр?
— Да?
— Я тверд, как гребаный камень.
Он выскользнул за дверь, а я все еще улыбаюсь, как идиотка, когда Бриджит возвращается с занятий.
***
Вторник.
Пятьдесят минут.
Снаружи небо темное. Идет снег, раздувая ледяную слякоть по сторонам, серо и убого. Я включила Бинга Кросби, а Уэст покачал головой и притворился, что сетует на мой ужасный музыкальный вкус.
Его волосы холодные и влажные, а нос ледяной, когда он прижимает его к моему, но его губы теплые. Его улыбка еще теплее. У нас есть эта тусклая комната, эта кровать, окруженная цветом, наши ноги переплетены, его тело прижимается ко мне.
У нас медленные, глубокие поцелуи, которые становятся все глубже.
Я задираю его футболку и следую вдоль его позвоночника вверх. Мышцы его плеч напрягаются под моими руками. Я опускаюсь ниже. Моя футболка задирается вверх. Мы целуемся и целуемся, и я нахожу способ извиваться, пока мой голый живот не касается его живота.
Ты чувствуешь это? Твоя кожа и моя? 
Потому что я чувствую это везде. Я хочу этого. Я хочу тебя.
Я провожу ладонями по его бокам, по его плечам, по внутренней стороне рукавов его футболки, пока не кончается место на его твердых бицепсах. Его бедра упираются в мое бедро, пряжка ремня впивается в верхнюю часть ноги, а я впиваюсь ногтями в его кожу и опускаюсь еще немного вниз, ища лучшего расположения.
 
Ищу давления между ног.
Мне нужно знание того, что я делаю с ним, жар того, что мы делаем друг с другом.
Когда я достигаю цели, он ворчит и прикусывает губу. Его глаза — щелки, ноздри раздуваются, пока он глубоко и быстро вдыхает.
— Кэролайн.
Я ерзаю на выступе возбуждения в его джинсах, наслаждаясь тем, что могу сделать это с ним. Нравится давление, вес, то, как его поцелуй становится темнее и отчаяннее, и мы двигаемся вместе, синхронно.
Это не секс. Это лучше, чем секс.
Это Уэст.
Четверг. Я надела эту майку — эту смехотворную майку. Она должна была спадать с плеч. Предполагается, что она должна быть надета под рубашку, но я не сказала ему об этом, и как только мы ложимся, чтобы начать целоваться, она спадает с моего плеча и обнажает бретельку лифчика и немного самого лифчика.
Красное кружево.
Давай, Уэст. Поддайся искушению.
На этот раз все происходит быстрее. Его первый поцелуй голодный, и я рада этому, потому что скучала по нему, скучала по этому, я не думала ни о чем другом в течение двух дней. Его руки с отчаянием скользят вверх и вниз, в мои волосы, обратно к моим рукам.
Но этого больше недостаточно. Эти границы, которые он нарисовал на моем теле, тусклые следы карандаша. Я хочу большего. Мы оба хотим большего.
Мне больше не нужно быть хитрой, чтобы заполучить его между ног. Я дергаю его за ремень, и он оказывается надо мной, такой же твердый и горячий, каким я его помню, но лучше. Намного лучше. Он внезапно поднимается, чтобы посмотреть на меня. Его глаза в этом свете не хранят никаких секретов. Мой живот виден, одна чашечка бюстгальтера наполовину выглядывает, и его руки дрожат на моих запястьях, когда он тянет их вверх и скрещивает на подушке.
Я никогда не чувствовала себя такой желанной. Это наркотик в моих венах, головокружительный экстаз, который заставляет меня ухмыляться ему хорошо зацелованными губами. Это делает меня сильной.
Сделай что-нибудь, — приказываю я ему глазами и мелкими, беспокойными движениями бедер.
Сделай что-нибудь, или это сделаю я.
Он опускается, волосы падают ему на лицо, и снова целует меня. Он делает толчок, ощутимый толчок, и моя голова откидывается назад. Весь мой позвоночник выгибается дугой, подаваясь ему навстречу. Я мокрая, и хочу его пальцы. Я хочу, чтобы вся его рука была в моих джинсах, чтобы он нащупал мои трусики. Его рот на моей груди. Хочу, чтобы мы прошли все базы, одну за другой, в ближайшие полчаса.
— Пожалуйста, — говорю я.
Уэст дышит мне в ухо. Лижет мочку. Кусает меня.
— Это не повседневная майка.
Я ухмыляюсь в сторону второго яруса кровати надо мной.
— Пожалуйста.
Он снова садится.
— Сними ее.
С радостью. 
Я с радостью соглашаюсь, и тут его руки оказываются... везде.
Везде. И не один раз.
Мой лифчик расстегивается спереди. Я показываю ему, помогаю, а потом лифчик исчезает, и он снова целует меня, его теплая ладонь на моей груди.
Длинные пальцы. Великолепные, умелые, ловкие руки. Он точно знает, что делать.
Точно.
— Сними это, — говорю я, дергая его за подол, и он снимает и бросает футболку на пол, снова ложась на меня сверху, кожа к коже, — о Боже, это лучшее, что когда-либо случалось с кем-либо в истории Вселенной. Я скольжу руками по его спине. Он оставляет дорожку поцелуев от моего рта к челюсти, вниз по шее.
Он облизывает мой сосок, и я умираю. Просто умираю.
Мы — руки и объятия, цветной свет на гладкой коже, тепло и пот в жаркой комнате общежития. Мы целуемся губами, толкаемся бедрами, создавая напряжение между моих ног.