Распускающийся можжевельник (ЛП)

Мы останавливаемся перед другим окном. Внутри на окровавленной каталке лежит мужчина с обнаженным черепом, нити его плоти удерживаются металлическими зажимами. Хирург отходит в сторону, и я прижимаю руку к лицу, узнав профиль папы. Несмотря на хитроумные приспособления, удерживающие его на месте, ему удается повернуться ко мне, его губы беззвучно произносят слово Рен.
Или бежать.
Мое сердце колотится в груди, и я бросаюсь на стекло, колотя в окно.
Хирург поворачивается и опускает маску на его лицо.
Холодный кулак страха сжимается вокруг моих легких, когда Шесть смотрит на меня в ответ со своей коварной усмешкой, глаза черные, как у акулы.
— Шшш, — шепчет Иван мне на ухо, просовывая руку мне в штаны. Я чувствую, как его пальцы касаются моих складочек, в то время как другая рука крепко сжимает мой рот. — Я нашел тебя. И на этот раз я уничтожу тебя.
Я вскакиваю с криком, вырывающимся из моей груди. Делая быстрые, прерывистые вдохи, я осматриваю комнату в поисках Ивана.
Руки хватают меня за плечи, и я издаю еще один крик, отрывая их от себя.
— Рен! Голос Риса проникает сквозь щит иллюзии, который не позволяет мне видеть его.
— Рен! Его тон тверже, и его хватка крепче прижимает меня.
Проглатывая сухой комок в горле, я дважды моргаю, замечая мерцающие бра на стене, металлический аромат и сильные руки, тянущие меня, несмотря на протест моего тела.
Я прерывисто выдыхаю, и первый приступ тошноты накрывает мой желудок, когда паника отступает.
— Просто… кошмар.
— Что случилось? Тепло его груди касается моей щеки, когда он притягивает меня к себе.
Качая головой, я вызываю образы Шестого и папы, и я зажимаю глаза, чтобы сдержать слезы. Я не могу сказать ему.
— Ты дрожишь с тех пор, как я вернулся. Леа сказала, что ты отказалась от ужина. А теперь этот кошмар. Что тебя беспокоит?
Я не хочу ничего ему говорить, но присутствие Ивана выбило меня из колеи, и я подозреваю, что чем дольше он здесь, тем хуже будет.
— Я должна тебе кое-что сказать.
Я еще не готова к этому. Я не готова рассказать ему об Иване и ребенке, но не говорить ему слишком похоже на ложь. Я слишком долго хранил эти секреты, и, возможно, пришло время мне встретиться с ними лицом к лицу. Возможно, присутствие Ивана — нечто большее, чем просто волеизъявление судьбы. Может быть, это мое наказание за то, что я игнорирую маленькую девочку, которая иногда зовет меня, умоляя вытащить ее из кошмаров, которые ее окружают. Отвести ее куда-нибудь в безопасное место. Даже если безопасность — иллюзия.
— Иван… — продолжаю я, зная, что пути назад уже нет. Я произнесла его имя. Призналась, что знаю его.
— Я знаю его со времен работы в Калико.
Подо мной грудь Риса поднимается и опускается немного быстрее, чем раньше.
— Он… Мой разум пытается подобрать слова. Те, которые заставляют меня чувствовать себя менее грязной, менее никчемной, менее разрушенной, чем я чувствую себя сейчас.
— Он причинил тебе боль, — заканчивает Рис мою мысль.
Мои пальцы сжимаются в кулак, и я киваю, чувствуя, как его грудь все еще подо мной, с затаенным дыханием.
— Как? Напряженный тон подсказывает мне, что его зубы стиснуты.
— Это всегда был подвал. Он просил меня встретиться с ним там, внизу, где было темно и страшно, в какой-нибудь темной комнате, кишащей жуками и крысами. Я слышала там, внизу, звуки, которые не были естественными. Он навязал мне себя. Я удивлена, что слова слетают с моих губ так быстро, или, возможно, мой разум еще не уловил их.
— В других случаях он использовал предметы. Ему нравилось меня резать. Избивать меня. Сказал мне, что, если я скажу хоть слово, он отправит меня в экспериментальную лабораторию. Все внутри меня говорит мне не поднимать глаз на Риса, но когда я это делаю, становится ясно, что он зол.
Нет. Злой — не то слово.
Если бы я была причиной выражения его лица прямо сейчас, я бы подумала что смотрю в глаза самой смерти.
Горячее дыхание вырывается из его носа, как у бешеного быка, увидевшего красное. Его челюсть сжимается от скрежета зубов. Пальцы впиваются в мою руку, когда он отводит взгляд, молча переваривая то, что я сказал.
 
— В конце концов я забеременела. Иван пытался меня убить, и я потеряла ребенка.
Он резко принимает сидячее положение и отворачивается от меня.
Слезы наполняют мои глаза, когда я смотрю на его покрытую шрамами спину, совершенно не понимая, что может происходить в его голове прямо сейчас, поэтому я говорю первое, что приходит в голову.
— Я пойму, если ты не захочешь меня сейчас.
Его голова откидывается в сторону, брови хмурятся.
— Это то, что ты думаешь? Я не хочу тебя сейчас?
Слезы размывают его очертания, пока не проливаются на мою щеку, и его лицо снова заостряется.
— Это из-за меня ребенок умер. Я убила его. Я вытираю слезы со своих щек, не в силах смотреть на него со своим признанием. — Я разрушена.
— Мы все разрушены, Рен. У всех нас есть шрамы. Единственная разница между моими и твоими — это то, что ты можешь видеть на коже. Он тянется ко мне, хватает за руку и тащит через кровать. Оказавшись достаточно близко, он сажает меня к себе на колени, и я обвиваю руками его шею. Пальцы запутались в моих волосах, он прижимает меня к своим губам, и я не могу дышать, когда он целует меня, как будто пытается высосать боль из моих легких и освободить меня от этого удушающего чувства вины. Этот ад, в котором я была заперта так долго. Он прижимается своим лбом к моему, его пальцы потирают мою макушку.
— Ты моя, маленькая птичка. Ничто и никто никогда этого не изменит.
Я люблю его. Я пока не могу заставить себя произнести эти слова вслух, опасаясь, что боль услышит меня, но я это делаю.
Я искренне и безвозвратно люблю его.
  
Глава 38
 
Холод пробирает до костей по моему позвоночнику пробегает дрожь, и я просыпаюсь. Пустота в моей голове — это не сон и не кошмар. Открыв глаза, я похлопываю по пустой кровати рядом со мной и вдыхаю пьянящий аромат секса, все еще исходящий от простыней. Мой разум говорит мне, что уже утро, но усталость, оставшаяся в моих костях, говорит о том, что я спала всего час, может быть, два.
И все же Риса больше нет.
Поднимаясь с кровати, я осматриваю комнату в поисках его, дрожа от прохладного воздуха, который касается моей обнаженной груди. Складывая руки, чтобы прикрыть их, я соскальзываю с кровати и беру рубашку и джинсы, которые сбросила ранее, натягиваю их, направляясь к двери.
В коридоре темно и тихо. В главной пещере такая же тишина, если не считать тлеющих углей в угасающем костре. Все спят, завернувшись в груды одеял, разбросанных по полу.
До моего слуха доносится слабый звук. Тот, который я знаю слишком хорошо, и даже расстояние от него не может скрыть его знакомство. Человеческие страдания.
Рэтчет лежит навзничь рядом с темным коридором, который взывает ко мне своими мучительными стонами. Я на цыпочках прохожу мимо него, позволяя черному туннелю увлечь меня в свои глубины, пока я пробираюсь к его концу. Гравий хрустит под моими босыми ступнями, и я вздрагиваю от пронзительной боли в пятке.
Чем дальше я иду, тем громче крики. Я продолжаю, пока они не достигают самого резкого пика, и я похлопываю по стене, опускаясь на колени перед маленьким лучом света, который прорезает темноту.
Через замочную скважину я вижу мужчину, лежащего на полу, его руки и ноги связаны так крепко за спиной, что на него почти больно смотреть. Кожа на костяшках его пальцев содрана, оставляя блестящий слой плоти и проглядывающую белизну кости. Только светлые волосы выдают его личность. Иван.
Справа в поле зрения появляется фигура, и мои глаза поднимаются вверх, туда, где Рис стоит над Иваном.
Выражение его лица пустое, таким он иногда выглядит, когда просыпается от кошмаров с расширенными зрачками. Никакого заметного выражения, просто пустота, как будто он ходит во сне.