Распускающийся можжевельник (ЛП)

Что я бы никогда его не бросила.
Я закрываю глаза, представляя его спящее тело, свернувшееся калачиком в моих руках. Мои кончики пальцев касаются его нежной, как у младенца кожи. Сладкий запах лавандового мыла, которым моя мама купала его. Ночами, когда он был напуган и забирался в постель рядом со мной, я рассказывала ему о звездах и созвездиях, а он рассказывал мне, как он хотел полететь на Луну.
Гудок возвещает окончание ужина, и когда по моей щеке скатывается слеза, я быстро смахиваю ее, пока кто-нибудь не увидел и возвращаюсь в тюремный блок.
Когда я возвращаюсь в лабораторию, доктор Фалькенрат сидит за одним из столов с образцами и пробирками, разбросанными вокруг большого предмета, который я узнала как микроскоп. Он крутит ручку, не потрудившись поднять взгляд, когда я подхожу.
— Абель сегодня снова не вышел. Произнесение этих слов вызывает новую боль в носовых пазухах, и мои глаза снова наполняются слезами. Я прочищаю горло и сажусь на соседний стул.
— Ты сказал, что можешь ему помочь.
— Я полагаю, твой брат был в грузовике для усыновления.
Он все еще не удосуживается оторвать взгляд от прицела, но новости вселяют надежду, что он все еще жив, и я выпрямляюсь в своем кресле.
— Усыновлен где?
— Молодые, у которых отрицательный результат реактивации, отправляются по другую сторону стены, где их принимают в семьи.
Ощущения, которые возникают внутри меня, неописуемы, и мое тело холодеет от шока.
— Семьи?
— Да. Он будет сыт, в безопасности, образован, и со временем он вероятно даже не вспомнит это место.
Я смотрю в потолок, чтобы подавить слезы, которые не могут остановиться, и ерзаю на сиденье, прочищая горло.
— Увижу ли я… увижу ли я его когда-нибудь снова?
— Носителям не разрешается находиться по другую сторону стены.
Резкое сглатывание не в состоянии прогнать комок в моем горле, и я опускаю взгляд туда где мои руки ерзают на коленях.
— Он будет счастлив там.
— Да это так. Как я уже сказал, теперь он не твоя забота.
Меня охватывает одновременно чувство облегчения и печали, и я не могу решить какое чувство имеет больший вес.
Абель в безопасности и счастлив, и даже если он забудет меня, даже если он забудет нашу мать и Сару, я рада. Он будет жить. О нем позаботятся. Это все, чего я хочу для него. Я сдержала обещание, данное моей матери — остаться в живых ради Абеля, — и теперь я могу сосредоточиться на себе.
— Я… благодарю тебя.
Он не удосуживается поднять взгляд, игнорируя меня, чтобы изучить.
Мои глаза блуждают по стенам в поисках отвлечения, и я нахожу его в табличке, которая висит под часами, табличке с надписью Dies Irae.
— Что это значит? Dies Irae?
— Это по-латыни. День гнева. Месса по усопшим. Это судный день, когда все люди предстанут перед Богом, и те кто заслуживает будут доставлены на небеса.
— А те, кто нет?
— Брошен в ад.
— Ты веришь, что рай существует?
— А ты?
— Да. Я думаю, что это так. И этот ад, я не говорю.
— Ты веришь в Бога?
Он ненадолго прекращает крутить ручки и раздражается.
— Да я верю. Но Бог перестал верить в меня.
— Джозеф?
Иностранный голос привлекает мое внимание к тому, что в лабораторию входит долговязый мужчина с песочно-каштановыми волосами и худым лицом. Морщины на его коже дают ему где-то около пятидесяти или шестидесяти, но его глаза, какими бы маленькими они ни были, от природы широко раскрыты и возбуждены. Приближаясь, он наклоняет голову, и его взгляд падает на меня.
— Ты не сказал мне, что взял помощника.
— Я многого вам не рассказываю, доктор Эрикссон. Доктор Ф. наконец отрывает взгляд от микроскопа и откидывается на спинку стула.
— И какими талантами обладает этот человек, чтобы так тесно сотрудничать с вами?
— Дэниел умеет читать и писать. Странно слышать, как он произносит имя моего отца, и на долю секунды мне хочется поправить его, но я не осмеливаюсь.
— Дикарь, который читает? Кажется довольно маловероятным.
Дикари. Так нас здесь называют. Я поняла, что так они называют тех, кто живет и выживают в Мертвых Землях. В основном, животных.
 
— Я сам был удивлен, но … он оказался весьма полезным.
— Действительно. От того, как этот мужчина оглядывает меня с ног до головы, волосы у меня на затылке встают дыбом.
Я испытываю облегчение, когда он снова обращает свое внимание на доктора Ф.
— Интересно, может быть вам знаком феномен деформации? Я вижу множество фенотипических черт, которые заставляют меня задуматься, верна ли теория нуклеиновых кислот. Сами прионы Dredge затронули различные части мозга, которые отличаются от субъектов, совместно инфицированных Крейцфельдом — Якобом и Куру.
Я понятия не имею, о чем он говорит, но все равно внимательно слушаю.
— Они постоянно сворачиваются, — говорит доктор Фалькенрат.
— Постоянно меняющаяся поверхность, которая приспосабливается к хозяину. Скука в его тоне ложится тяжестью на его слова.
— Эволюционный прион? Доктор Эрикссон хихикает, складывая руки на груди.
— Мне будет любопытно узнать о результатах вашей работы.
— Аналогично. Доктор Фалькенрат отвечает с гораздо меньшим энтузиазмом, и когда он наклоняется вперед, чтобы посмотреть в микроскоп, становится ясно, что он больше не заинтересован в разговоре.
И внимание доктора Эрикссона снова падает на меня.
— Что такое прион? Спрашиваю я, чтобы избежать любых наводящих вопросов, в то время как его глаза, кажется молча изучают меня с головы до ног.
— Довольно интересный организм, — отвечает доктор Эрикссон.
— Это белок, который по существу неправильно свернут. Когда он вступает в контакт с другими белками, он вызывает такое же неправильное сворачивание, создавая отверстия в мозге, которые напоминают губку.
— Это совсем не звучит увлекательно. Это звучит пугающе.
Неприятный смех отражается от стен лаборатории, и доктор Эрикссон поглаживает свой подбородок.
— Хотели бы вы посмотреть мою лабораторию? Могу вас заверить, что это гораздо интереснее, чем это.
Мой взгляд скользит к доктору Фалькенрату, который поднимает взгляд ровно настолько, чтобы резко кивнуть мне, и мой желудок сжимается при мысли о том, чтобы уйти наедине с этим человеком. По какой-то причине он кажется мне фальшивым. В его голосе есть что-то сальное, чему я не доверяю, но я поднимаюсь со стула и следую за ним из лаборатории, по коридору в другую часть здания, в которую я никогда раньше не отваживался заходить. Он останавливается перед окном, которое занимает всю стену, и за ним раздается жужжание, похожее на звук пилы. Тело повернутое ко мне спиной, отходит в сторону, обнажая металлические приспособления, которые зажимают нити окровавленной плоти, окружающие обнаженный мозг, прислоненный к стене из драпировок, скрывающих остальное тело. Верхняя часть черепа удалена, и врачи которые окружают стол, ощупывают орган. Я делаю несколько шагов вправо, где виден профиль мужчины. Его глаза открыты, костяшки пальцев побелели, когда он вцепился в край кровати, ноги дрыгаются внизу.
— Они не спят, когда ты это делаешь?
— Конечно. Нам нравится контролировать речь и зрение во время трепанации черепа. Двигательные навыки. Это пациенты первой стадии.
— Они это чувствуют?
Он хихикает, и когда его глаза скользят по моим, зло выплескивающееся на поверхность, посылает дрожь по моему позвоночнику.
— Конечно. Соблюдены все аспекты операции. Включая болевой прием.
Разговор с доктором Фалькенратом всплывает в моей памяти. Да, я уверен, что это место — ад.
Тем больше причин, по которым я благодарна, что мой брат больше не участвует в этом.
Облегчение захлестывает меня, когда он ведет меня мимо окна в маленькую комнату, которая похоже является его кабинетом — гораздо более изысканным, чем у доктора Фалькенрата, с кожаными креслами и растениями. Награды, прикрепленные к стене, свидетельствуют о многолетнем опыте, но мне кажется странным, что многие из них датированы периодом до первой вспышки. Как будто он собрал все свои пожитки и обосновался задолго до появления первых Рейтов.