Распускающийся можжевельник (ЛП)

Этот человек сохранил мне жизнь, когда большинство мальчиков из моего улья перенесли позднюю стадию болезни. Я благодарна, что это единственные случай которые я вижу здесь. Мне легче смотреть, как они умирают, зная что для них нет надежды.
По крайней мере, пока.
Доктор Ф. считает, что он близок к репликации антител против Драги, но белки продолжают меняться. Это единственная часть этого ада, которая отталкивает чувство вины, которое я ношу как вторую кожу. Свет в конце очень темного и пугающего туннеля. Он говорит, что когда-нибудь этих мальчиков вылечат, а не разорвут на части.
Так что я продолжаю.
Он, как обычно приступает к работе над пациентом, срезая и делая паузы чтобы спокойно понаблюдать или собрать образец, на который я должна наклеить ярлык и сделать пометки. В перерывах я рисую в блокноте ромбовидные фигуры, чтобы скоротать время.
— Доктор, почему они не едят зараженных? Это вопрос, который я пыталась задать в заметках и кратких беседах с ним, но все еще не могу найти ответа.
Наклонившись вперед, он проводит скальпелем короткими аккуратными линиями по существующему шраму в подмышечной впадине пациента. Я узнала что именно здесь он извлекает лимфатические узлы.
— Они едят. Ты как и все второе поколение являетесь носителями болезни, и они наверняка съели бы тебя, если бы дали шанс. Но у тебя нет третьей стадии, и вот тогда происходит нечто действительно замечательное.
— Что?
— Возможно, единственный известный на данный момент источник иммунитета.
Слова, которые когда-то были совершенно другим языком, стали постоянной частью моего словарного запаса, и его ответ вызывает еще больше вопросов.
— Как?
Он весело фыркает, но не потрудился обернуться.
— Ты выросла и стала довольно любопытной маленькой кошечкой. Ну, на первой стадии ты не испытываешь ничего, кроме обычной простуды. Кашель. Чихание. Лихорадка. Вы могли бы нормально функционировать и даже не привлекать к себе особого внимания. Вторая стадия — это когда организм переполняет ваше тело. Вы слабы и сбиты с толку, температура поднимается до опасного уровня. На последней части этой стадии он поражает мозг. Как только это произойдет, надежды вообще не останется. Однако организм вырабатывает феромон, который выделяется потовыми железами в воздух вокруг вас. Это говорит другим, что вы один из них, и вам следует держаться подальше.
Еще один вопрос вот уже несколько недель не дает мне покоя.
— Что … что такое… проект Альфа?
Он делает паузу, чтобы оглянуться на меня, затем возвращается к нарезке.
— Где ты это услышала?
— Один из мальчиков в столовой. Я подслушал это. Они сказали, что некоторых мальчиков забрали и отправили в проект Альфа.
— Феромоны, которые я описал, очень мощные. Существует один штамм, правда, довольно редкий, которому не требуется заражение третьей стадией, чтобы держать их подальше. Он вырабатывается у самцов второго поколения, которые как считается являются предками коренных жителей, у которых организм был первоначально собран.
— Они не болеют?
— Они могут. Болезнь остается дремлющей в вашем поколении, но ее можно вызвать. Реактивироваться. Однако мы не определили, что ее активирует. Укусы Рейтеров, конечно. Но в отсутствие этого это кажется случайным.
— Так вот почему мы здесь? Почему вы берете только мальчиков?
— Да.
— Мальчики … они сказали, что в блоке S они заморочили себе голову. Что это значит?
— Как я уже сказал, мы не обнаружили, что вызывает заболевание у этих особых субъектов. Врачи в блоке S ввели ряд психических и физических стимуляторов. Он прочищает горло, и я замечаю движение его плеч под костюмом.
— Больше никаких вопросов.
Мы погрузились в его дискомфорт, в ту часть этого места, которая выбивает его из колеи — ту самую часть, которая удерживает его от того, чтобы отвезти тела в морг.
— Да, сэр.
Когда мы наконец заканчиваем, он накрывает пациента простыней, чтобы отправить его в мусоросжигательную печь.
— Прежде чем ты уберешь его, пойдем со мной.
Следуя по пятам за доктором Ф., я жду, пока он снимет костюм, затем снимаю перчатки и моет руки, прежде чем последовать за ним через дверь в приемную. Оттуда он ведет меня в свой кабинет, в котором нет ничего впечатляющего. В его маленьком пространстве нет ни картин, ни растений, ничего личного. Книги стоят вдоль стены на полках позади него. Большинство из них — медицинские справочники, но я замечаю три библии, сложенные рядом друг с другом.
 
Он передает мне предмет, в котором я узнаю свою книгу, ту которую я схватила с кофейного столика дома, и я инстинктивно прижимаю его к груди.
— Надеюсь, ты не возражаешь я позаимствовал это.
— Ты это читал?
— Да… Я обнаружил, что это… отвлекает.
Отодвигая книгу ровно настолько, чтобы увидеть обложку, я смотрю вниз на последние остатки моего дома, зажатого в моих руках.
— Моя мама часто читала мне это.
— Твоя мать. Какой она была?
Эта мысль заставляет меня усмехнуться, и я качаю головой.
— Моя мать была спокойной и с мягким голосом. Моя сестра, Сарай была больше похожа на нее.
— Младшая сестра? Обычно он никогда не спрашивает о моей семье, из-за чего его вопросы кажутся почти навязчивыми.
— Да. Близнец моего брата. Они оба похожи на мою мать. У них тоже ее глаза.
— А ты больше похож на своего отца?
Обдумывая его вопрос на мгновение, я пожимаю плечами.
— В некотором смысле, да. В других — нет.
— Как же так?
Я отвожу от него взгляд, проводя большим пальцем взад-вперед по обложке книги.
— Он умнее, храбрее. Он бы дал отпор, когда солдаты пришли за нами.
— И его бы наверняка убили за это.
Возможно, он прав. Мой отец, несомненно, пожертвовал бы собой, чтобы защитить нас.
— Как умер твой отец? спрашивает он.
— Рейтеры. Он был на разведке. Они напали на лагерь. Он погиб, спасая одного из мужчин.
Доктор Фалькенрат наклоняется вперед, переплетая пальцы.
— В мире больше нет места героям. Это замечательное, но глупое качество. Ты гораздо умнее разыграла свои карты, Дэни.
Его слова — это пощечина, от которой по моей крови пробегает дрожь гнева. Все, что я сделала, это то что сказала мне моя мать. И все остальные, с кем я контактировала с того дня.
— Мой отец не дурак. Он не стал бы так легко падать на колени, как я.
— И все же, ты здесь.
Да. Вот и я. — Es mejor la muerte. Смерть лучше.
— Возможно, так и есть. Из ящика рядом с ним он достает сигару и зажимает кончик металлическим предметом. Засовывает ее в рот, прикуривает и трижды затягивается. Теплый аромат табака разносится по комнате, увлажняя мой рот.
— Вот почему я чувствую себя не так уж плохо, наслаждаясь последней из них, — говорит он, поднимая сигару.
— Как поживает твой брат? Его вопрос застает меня врасплох. Он не спрашивал об Абеле с тех пор, как предложил ему торт.
— Ладно, я думаю. Я думаю, они все еще наказывают его. У него синяки.
— Вы уверены, что это наказание? Вы осмотрели синяки?
Я хмурюсь, глядя на это, кладу книгу на колени.
— Что еще это может быть?
— Уколы. Синяки от игл.
— Какого рода инъекции?
— Существует ряд стимулов, которые они используют для реактивации вируса. Все, что может вызвать физический или эмоциональный стресс. Галлюцинации.
Монстры.
— Зачем ты это делаешь? Рассказываешь мне все это. Что я могу с этим поделать, если это так?
— Мои извинения. Ваше любопытство по поводу его синяков звучало искренне. Вы ничего не можете сделать. Он является частью исследования.
— Исследование, которое морит детей голодом? Заставляет их разгуливать в собственных испачканных подгузниках? Которое подвергает их нападению монстров! Гнев бурлит в моей крови, и я вскакиваю на ноги.
— Что именно ты изучаешь? Как правильно пытать человека?
Доктор Фалькенрат не двигается, по-прежнему небрежно откинувшись на спинку стула.