Нифриловая башня

Он стоял тогда, неподвижно уставившись в угол избы, оглушенный одной единственной и совершенно неуместной мыслью. Почему копейка потухла, а угол все равно освещен привычным тускловатым светом, пока до него не дошло, что этот свет испускают его горящие волчьи глаза. Он просто не заметил, как перешел в оборотня. Это понимание отрезвило его, но Ефим тогда же решил, что второго сына уже не отдаст никому.
Уйдя в воспоминания, Ефим не заметил, как добежал до окраины деревни, где оставил воловью повозку. Увидев, что вол мирно стоит на прежнем месте, а Васька спит в телеге, завернувшись в старую овчину, он немного успокоился. Осознал, что опять невольно перевернулся на волка, и сам себя покорил: «что ж это я, так совсем можно в зверя превратиться», – он тут же на ходу начал оборачиваться на лицо, но в последнее мгновение уловил еще не оставившим его волчьим чутьем, как от Васьки пахнуло запахом сырой травы. Ефим тут же все понял: сын его ослушался и бегал смотреть на сход, а для этого, разумеется, оборачивался волком. Плохой знак. Один сегодня уже ушел со схода оборотнем, не пожелав оставаться человеком общины, и теперь его ждет полянская армия и война. Чтобы не поддаваться тревожным мыслям, Ефим, не медля, снял с плетня вожжи, не сказав Ваське ни слова, сел в телегу и тронул вола в дорогу.
Васька проснулся, когда они прибыли на дальний покос. Стоял погожий осенний день. Он выбрался из-под овчины и осмотрелся. Отец выпряг вола, отвел на небольшую полянку рядом с покосом, и теперь обходил ее по кругу, неся перед собой в вытянутой руке нифриловую копейку. Обойдя всю поляну кругом, отец вернулся точно в то место, откуда начал свой круговой обход. Копейка плеснула светом, давая знак, что круг замкнут. Васька знал, что теперь за пределы очерченного круга Банька сам не выйдет. А если в круг зайдет кто посторонний, отец через обережную копейку это почувствует.
Васька достал из телеги вилы. Свои, из обычного дерева, и отцовские, у которых штыри сделаны из прокопченной курени. Курень – это особое дерево, его древесина при длительной обработке сильным жаром в разы усыхает и чернеет как уголь, но становится таким крепким, что с такими вилами можно и на медведя идти, не обломаются.
Отец установил на телеге стоймя два шеста, чтобы навивать на них стог, а Васька привычными движениями стал подхватывать вилами разложенное на поле подсохшее сено и сметывать на телегу. Васька ушел в работу с головой. К труду он приучен, махать вилами обучен и уяснил с малолетства, что твою работу за тебя никто не сделает.
А потому, когда отец дал знак остановиться, что пришло время передохнуть, Васька не знал, сколько времени прошло, и не считал. Он думал, поедят на скорую руку, попьют из ручья и снова за дело, но отец протянул ему на нитке копеечку. Без слов Васька понял, отец хочет, чтобы он развел костер. Он быстро набрал тут же под деревьями мелкого сухого хвороста и уложил на черном пятне старого костровища. Держа копейку за ниточку в вытянутой руке, проговорил своеобычную приказку:
– Копеечка, копеечка, дай мне искорку, покормлю тебя хлебушком.
Приказка сработала. Копейка начала набирать свет в самой середке, а когда свету накопилось до предела, из зеленого превратившись в белый, алая искра как капля с листа сорвалась с монеты и упала на лоскуток березовой коры. Пока огонь разгорался, Васька сбегал к ручью, набрал в куреневый котелок воды и поставил к огню. Отец к тому времени достал и расстелил на траве узелок с припасом, но приниматься за еду не торопился:
– Разговор к тебе есть Василий, – сказал отец и надолго замолк почему-то. Васька терпеливо ждал, но отец продолжал сидеть молча, к чему-то прислушиваясь. Наконец Ефим поднялся и сделал несколько шагов в сторону дороги. Васька проследил за взглядом отца и только теперь почуял, что кто-то идет прямо к ним. Глянул на отца вопросительно, нет ли опасности, и не надо ли оборачиваться для схватки, но отец стоял спокойно, будто ожидая кого-то званного.
Сначала идущего к ним не было видно из-за леса. Только пару раз мелькнуло что-то меж древесных стволов. А затем деревья расступились, и Васька увидел дядьку Прохора. Оказавшись на виду, он издали махнул им рукой.
 
Они сидели у костра и попивали из деревянных плошек душистый чай. Васька рад был редкой возможности посидеть вот так в обществе старших и уважаемых людей, но обещанный отцом разговор не давал ему покоя. Да и Прохор оказался здесь явно не спроста, хотя и говорил пока о вещах обыденных. А потому, когда он ни с того ни с сего вдруг обратился к Ваське, тот сразу понял, что «тот самый» разговор начался.
– Такие вот дела, Василий. Если дождь не помешает, скоро поведем обоз на нифрильный мен. Сам знаешь, что это? – дядька Прохор, сейчас ничем не напоминал виденного ночью на поляне свирепого вожака волчьей стаи. Перед Васькой сидел обычный крестьянин с очень даже свойским и малость лукавым взглядом, который к тому же всякий раз, прежде чем отхлебнуть из плошки, дул на кипяток.
– Ну, каждый год община собирает обоз: продовольствие, там, утварь, орудия разные из курени нажигают. А потом меняют это все у чухов на нифриловые деньги.
Прохор согласно кивнул, и зачем-то быстро обменялся с Ефимом взглядами. Васька решил, что атмана его слишком очевидный ответ не удовлетворил, и от него ждут чего поумнее:
– Крестьянину-то ведь много нифрила не надо. Есть копеечка – и хорошо. Она в хозяйстве – подспорье, – Васька силился подражать разговору старших, – А так, нифрил только морок плодит.
Прохор снова утвердительно кивнул. А Васька, ободренный тем, что его слушают, добавил.
– А нифрил, значит, мы у чухов вымениваем, чтобы отдать князю нифриловый налог, потому что наш князь степному Азум-хану должен каждый год дань нифрилом платить.
– Ну а чухов-то ты видал? – уточнил у него Прохор.
Васька вспомнил, как однажды ночью на выпасе впервые увидел чухов. Это воспоминание заставило его поежиться. Он сидел тогда у костра с другими парнями и слушал всякие байки дядьки Герася, деревенского пастуха, когда из леса вышли два странных существа маленького роста, с лицами, заросшими шерстью. Привыкшие жить в полутьме, они не любили яркого света и близко к костру не подходили. Герась уважил странных существ и подошел к ним сам. Они коротко пошептались о чем-то с пастухом и растворились во мраке леса. Ваську тогда поразило не то даже, что чухи говорят по-русски, а то, что ходят на двух ногах прямо как люди.
– Они странные какие-то, эти чухи, – выдал Васька, – Непонятные.
– Они просто другие, – пояснил дядька Прохор, – У них уклад свой и свой обычай. Но они существа мирные, бояться их не нужно.
И ни с того ни с сего вдруг сказал:
– В общем, такие дела, Василий, думаем мы тебя с собой взять на нифрильный мен.
От удивления у Васьки отвисла челюсть:
– Да как же меня на мен-то? Я ж еще посвящения не прошел. Это ж не по обычаю!
Ефим до этих пор молчавший, услыхав Васькин ответ, выпалил со свойственной ему прямотой.
– А вот поляне не посмотрят, что ты посвящения не прошел. У них в войске недобор! Их приказные вон в Невине в замке сидят и уже к Прохору приходили. Будут в армию теперь мальчишек забирать, – насупился и опять замолк, будто воды в рот набрал.
Васька перевел взгляд на дядьку, ожидая получить подтверждение.
– Да, Василий. Ефим все верно говорит. Поляне подписали с нижеградским княжичем бумагу, чтобы забирать тех, кому пятнадцать лет только к следующей весне исполнится. Говорят, мол, на войну их не отправят. Пошлют в учебный лагерь обучать военной науке до совершеннолетия, – дядькины глаза вдруг пожелтели и в его облике проступили волчьи черты, – Только нам-то невеликая радость, что наших парней под вражьи копья не сразу пошлют, а к весне только. За три года службы тебе все равно вернуться будет, что теляте из леса.
– В общем так, Василий, – Ефим внезапно снова вступил в разговор, – Сам знаешь, старшего твоего брата Ивана я уже потерял на этой войне. Кабы он еще за нашу землю или за нашего князя жизнь отдал… я бы это еще смог принять как-то. А за полянцев свою грудь подставлять тебе не позволю. Вот такой мой отцовый тебе сказ.