Развод. Не жди прощения (СИ)

Ошибки?! Ошибкой были наши отношения! Меня перекрывает.
— Ты за моей спиной обхаживаешь ту блондинку, а я должна это терпеть, да еще и работать на тебя? Ты слышишь себя, Тимур?! — не помня себя от ярости, кричу в трубку. — Хорошо устроился, кобель. Я на него пашу, а он другую потрахивает! Я знать тебя не хочу, Тимур! Видеть не хочу! Ты мне противен!
Меня трясет. 
На том конце повисает пауза. В кровь впрыскивается адреналин. Почему он молчит? Кожа на предплечьях становится гусиной. До жути страшно услышать звук шреддера. 
Внезапно чья-то сильная рука вырывает у меня телефон. От неожиданности подпрыгиваю и вижу Германа. Его колючий взгляд пронизывает до костей. Он подносит телефон к уху. Послушав немного, рычит в нее:
— Не звони сюда больше, Тимур! — и отбивает вызов. 
Затем прячет телефон в карман. Выглядит настолько свирепо, что я уже не знаю, что страшнее, изрезанный паспорт или этот мужчина рядом. Он делает шаг ко мне и цедит сквозь зубы:
— Теперь поговорим с тобой, Виктория…
  
24. (Герман)
 
Возвращаюсь домой и слышу, как Виктория говорит по телефону. Явно с Тимуром — кричит, что она на него пашет, а он кого-то на стороне трахает. Вот же срань! Нельзя было допускать этой беседы! 
Хотел же забрать у нее телефон. Но не забрал, остолоп! Сам виноват — не успел купить новый, а этот был нужен ей для заказа одежды. Срань! Они не должны общаться. Вот теперь разгребай бардак у Виктории в башке! 
Разуваюсь и быстро прохожу в кухню, откуда доносится ее голос. Она в милом, но дешевом новом платьице голубого цвета, точь-в-точь, как ее предыдущее. Красивое личико перекошено гримасой ярости. Она сейчас в такой запальчивости, что даже не замечает моего присутствия. Кричит, что Тимур ей противен, а потом вдруг оцепенело замирает. 
Надо прекращать этот цирк. Подхожу ближе и выхватываю телефон из ее ладони. Виктория, как испуганная кошка, подпрыгивает на месте. Ее бездонные и без того большие глаза округляются, а на лице возникает удивленно-обреченное выражение.
Подношу телефон к уху и естественно слышу голос Тимура. Кого ж еще сюда могло занести?
— Твой паспорт превращается в горсть… 
— Не звони сюда больше, Тимур, — обрываю этого ушлепка на полуслове и прячу телефон в карман. 
— Теперь поговорим с тобой, Виктория, — голос против воли звучит сурово, хотя ей сейчас следовало бы дать поддержку, а не нравственных тумаков.
Виктория оторопело хлопает ресницами, точно я подписал ей смертный приговор. Глаза стремительно наполняются слезами. Она за мгновение приходит в дикое отчаяние.
— Вы… чего сделали? — она прикрывает рот пальцами, которые заметно дрожат. — Он же… Он сказал…
Похоже, она переживает из-за паспорта. Что за неугомонная заноза? Потянуло же ее звонить этому уроду, чтобы наслушаться всяких гадостей! 
Сохраняю невозмутимое спокойствие, хотя хочется подойти и встряхнуть ее как следует, чтобы в следующий раз была умнее. Но сейчас, похоже, встрясок ей и так хватает. Валерьянки и Пустырника надо, да побольше.
Виктория мучительно осмысляет произошедшее. Собираюсь уже принести ей стакан воды, но в ее глазах внезапно вспыхивает ярость. Чистая, ничем не замутненная, точно родниковая вода. Лицо хищно заостряется, брови слетаются к переносице. 
— Я вам двоим кукла что ли, чтобы играть?! — нежный голосок срывается в шипящий рык. 
Виктория резко накидывается на меня и толкает ладонями в грудь. Хех. Пушинка! Улитка против грузовика. Но очень разгневанная улитка! 
Виктория не унимается. Повторяет попытку, снова безуспешно, ей не удается даже сдвинуть меня, но я вижу, что она в истерике. Не соображает, что творит. 
Любуюсь. Она сейчас обворожительно красивая, люто разъяренная, невыразимо экспрессивная — маленькая фурия. Волосы светло-русыми брызгами разлетаются вокруг ее головы. Были бы клыки, она бы вгрызлась мне в лицо. Весь ее гнев на Тимура сейчас спроецирован на меня.
Она принимается ладонью лупить мне по плечу. Ловко перехватываю ее запястье и, резко притянув, прижимаю ее спиной к себе. Набрасываю вторую руку поверх, крепко обнимаю. Виктория пытается вырваться, бьется, точно лисица, угодившая в капкан, но она обречена. Я сильнее, крепче, больше почти в два раза. Боже, сколько же в ней сейчас страсти. От нее прет дикая энергетика, которая мгновенно будит во мне желание. Я хочу ее… обуздать. Покорить. Взять. Присвоить. Она уже моя, но еще противится. 
 
Подхватываю ее под ребра и делаю пару шагов вперед. Ставлю и прижимаю к стене. Скольжу ладонью вдоль тела к подолу платья. Виктория мгновенно замирает и сникает. Всхлипывает. 
— Я не могу, Герман, — скулит, уткнувшись лбом в стену. — Я не хочу изменять!
Голосок срывается. Физически она сломлена, но даже так пытается сопротивляться хотя бы на словах. Срань! Не так я представлял себе наш первый секс. Все возбуждение начисто слетает. Отступаю. 
Виктория опирается о стену плечом и опускается на пол. Садится, обхватыватывает колени руками, опускает голову, скрывая лицо под волосами. Она выглядит совсем раздавленной.
Подхватываю на руки и усаживаю за стол. Она утыкается лицом в ладони и продолжает плакать. Пустырника в доме нет, но чем взбодрить Викторию найдется. Достаю из бара бутылку виски и наливаю в рокс на донышке. 
— Вот, Виктория, выпей, — почти приказываю. Уж слишком хочется скорее вывести ее из этого состояния. 
Она берет стакан, подносит к лицу и ставит обратно на стол. 
— Я не пью крепкий алкоголь, — сипло выдавливает не поднимая головы. 
— Теперь пьешь, — прибавляю голосу металла. — Или ты сама, или я тебе помогу. 
Срань! Это жестоко, но ей станет лучше. Пусть считает виски невкусным лекарством. 
Виктория таки подчиняется. Пару мгновений решается и делает глоток. Морщится, но глотает. Настаиваю, чтобы допила все и ставлю чайник. Теин и глюкоза вернут ее в норму. 
Она кривится и мотает головой, но таки осушает стакан. Да там от силы грамм пятьдесят было, нечего цедить. Наливаю ей чай, сам размешиваю в нем четыре ложки сахара. Снова приходится заставить Викторию его пить. Не по себе становится. Чувствую себя палачом, который заставляет сопротивляющуюся жертву принять яд. Но так будет лучше. Я точно знаю. 
Спустя минут пятнадцать она наконец отходит от подавленного состояния. Взгляд заплаканных глаз становится осознанным. Теперь можно говорить с ней на человеческом языке.
  
25.
 
Запах виски стоит в пищеводе. В голове слегка шумит.
— Зачем ты ему позвонила? — строго спрашивает Герман, когда я перестаю рефлекторно всхлипывать.
— Вы ругаться собрались? — спрашиваю бесцветным тоном.
Нет эмоциональных сил отражать его наезды.
— Виктория, — Герман делает лицо, на котором читается усталость с толикой досады, типа «ну сколько можно?» — Хватит «выкать». Так я чувствую себя глубоким старцем.
— Хорошо, Герман, я постараюсь, — черт, зная, какой он вспыльчивый, стремновато давать такие обещания. — Тимур писал мне целый день. А потом я случайно прослушала его голосовое, в котором он пригрозил — если не перезвоню, он уничтожит мой паспорт.
Герман усмехается в ответ на мои слова.
— И ты испугалась? — он сейчас — само спокойствие, подходит и убирает пару прядей с моего лица, которые прилипли к мокрой щеке. — Это же сущий пустяк!
Что? Оторопело хлопаю ресницами.
— Пустяк?! — вырывается громче, чем стоило бы. — Лишиться паспорта — пустяк?! К тому же, сейчас в распоряжении Тимура все мои документы. Свидетельство о браке, паспорт, загранпаспорт, даже СНИЛС с ИНН. Если он все это унич…
Герман нежно прислоняет палец к моим губам, заставляя замолчать.
— Тшш, Виктория. Если он уничтожит какой-то документ, мы сделаем тебе новый, только и всего, — произносит теплым доверительным тоном. — Ничего не бойся. Ты в безопасности. И никто, особенно Тимур, не сможет тебя обидеть.