Жизнь номер два (СИ)
В остальное же время мною занималась сестра Лидия. Следить за выполнением лечебных процедур ей необходимости не было, потому как витализатор работал без ее участия, так что фактически она была при мне сиделкой. Честно скажу, было жутко стыдно, когда она возилась с уткой и судном, причем стыдно мне и как юному парнишке, да и как взрослому мужику тоже, зато кормежка в ее исполнении с лихвой это неудобство компенсировала. Первые дня два Лидия поила меня бульоном, потом кормила с ложечки кашами и протертым отварным мясом, уже на шестой день я ел сам, а Лидия лишь помогала мне сесть в кровати и устанавливала специальный низенький столик, на котором размещала еду. Питаться мне, по настоянию доктора Штейнгафта, приходилось исключительно диетической пищей, но ни минимальное количество соли, ни полное отсутствие специй меня не удручали, настолько вкусна была еда сама по себе.
Разговорить Лидию мне тоже удалось. Она оказалась моей ровесницей и состояла в общине сестер милосердия при Свято-Софийском женском монастыре, что считала своей жизненной удачей, несмотря на небольшой, прямо скажем, заработок и необходимость часть его отдавать монастырю. Для нее, девушки из крайне бедной семьи, получаемые в монастыре кормежка и одежда были спасением, она даже родным помогала из своего заработка, а монастырское образование и воспитание делали таких как она, даже несмотря на бедность и скромное приданое, дававшееся монастырем, невестами, очень даже востребованными среди вполне зажиточных простолюдинов. Ну а что? Девочек в общине учили чтению, письму и счету, приучали быстро и аккуратно выполнять любую работу, прививали им привычку к соблюдению санитарии и гигиены, и все эти навыки, в сочетании с умением грамотно ухаживать за больными, помогали им в ведении домашнего хозяйства и уходе за детьми. И когда Лидия восхищенно рассказывала про какую-то Алену с их улицы, после четырех лет работы в той же общине вышедшую замуж «аж за машиниста с железной дороги!», я уж и не знал, кому тут повезло больше — Алене этой, выбравшейся из нищеты, или тому машинисту, у которого дом чист, дети ухожены и здоровы, а сам он уминает за обе щеки вкусную домашнюю еду. А если та Алена еще и внешне похожа на Лидию, то сексуальной жизни машиниста тоже можно позавидовать.
Не надо, однако, думать, что круг моего общения ограничивался лишь доктором и сестрой милосердия. Позавчера был у меня губной пристав Шаболдин. Как я понял, это полицейский, причем в немаленьком чине. Что ж, визит его я считал вполне оправданным, учитывая, каким образом я попал в умелые и добрые руки Лидии. И мне беседовать с губным приставом понравилось. Приятно видеть профессиональное мастерство — вопросы свои Шаболдин строил так, что я невольно вспоминал самые незначительные, казалось бы, детали того злосчастного для бывшего Алешки Левского и знаменательного для меня дня, когда я сменил его в этом теле. А мне вопросы пристава позволили хотя бы в общих чертах понять, в каком направлении идет следствие — все-таки я, в отличие от прежнего хозяина своего тела, балбесом никогда не был. Честно говоря, никаких положительных эмоций мне это понимание не прибавило. Ну да ничего, я об этом попозже с отцом поговорю… Но говорить с отцом пришлось о другом.
— Ты понимаешь, сын, что с тобой произошло? — спросил отец, выдержав долгую паузу после моего бодрого ответа на дежурный вопрос о самочувствии.
Вопрос отца я посчитал удобным и своевременным. Мне тут теперь жить, и надо потихоньку избавляться от репутации балбеса. Вот прямо сейчас и начну.
— Ну-у-у… — начал я подчеркнуто неуверенно, чтобы контраст со следующими моими словами получился резче, — судя по применению антинекротического ингибитора, я умирал.
— Умирал?! — эх, не заметил отец мои резко возросшие умственные способности, не заметил… Ладно, потом будет разговор обдумывать, заодно и обратит внимание. — Умирал… — повторил он. — Нет, сын, не умирал. Ты умер. Умер почти сразу же, как тебя принесли в дом. А потом ожил.
Ничего нового он мне этим не сказал. Вот уж я-то прекрасно знал, что и умер я, и что ожил, тоже. А что умер я в одном теле, а ожил в другом… Не надо отцу это знать. Да и никому другому тоже. В общем, историю о своем втором рождении я поведал боярину Левскому в несколько отредактированном виде.
— Вот как, — я не понял, то ли отец умеет владеть собой, то ли и правда не удивился. — Я за отцом Маркелом пошлю, ему тоже расскажешь.
Так, значит. Папаша решил привлечь церковь… Ну, учитывая, какое место церковь в этом мире занимает, оно и понятно, но… Тут ведь палка о двух концах. Рассказ мой основам учения церкви не противоречит, тут вроде бы бояться нечего, а вот то, что я попаду к церковникам на заметку, может быть в моей жизни как полезным, так и не очень. Значит, надо постараться, чтобы отец Маркел остался доволен, потому что он, подавая наверх доклад или как там это у них называется, будет сочинять его, руководствуясь личными впечатлениями. И чем более благоприятными окажутся эти его впечатления, тем для меня и лучше.
— Лидия, можешь сходить отдохнуть. Я с бояричем посижу, — ого, сегодня у меня насыщенный общением день! Меня явилась проведать двоюродная сестрица…
Вообще-то боярышня Волкова раньше особым вниманием меня не баловала. В нашем возрасте год разницы — это и само по себе немало, а уж насколько в действительности шестнадцатилетняя девушка взрослее пятнадцатилетнего пацана, даже говорить не стоит. И вдруг такое внимание…
— Как ты, Алеша? — голосок сестрицы слегка подрагивал. Уж не знаю, правда ли она за меня волновалась или старалась это убедительно изобразить, но в любом случае было приятно. А уж в сочетании с ее внешностью… Пока Ирина подходила к моей кровати, я успел полюбоваться, как колышется на круглых бедрах блестящий шелк платья, пошитого по последней венской моде — на три ладони ниже колен и с лифом, фигурно обрезанным, чтобы подчеркнуть форму груди, а уж что подчеркнуть, у Ирины имелось… А когда боярышня, придвинув стул, села возле меня и то самое, форму чего подчеркивал фасон платья, оказалось вблизи моего лица, некий важный фрагмент моего организма предательски поднялся, образовав отчетливо заметный холм на тонком одеяле.
Сестрица стрельнула большими карими глазами в его сторону и понимающе подмигнула. Щеки мои, конечно, горели и светились, и пятнадцатилетний Алеша Левской, по идее, должен был сейчас мечтать о том, чтобы сквозь землю провалиться, но на его месте был взрослый, много чего повидавший (и не только повидавший, хе-хе) мужчина, так что я ответил сестре понимающей ухмылкой. На мгновение в глазах Ирины мелькнула растерянность, но девушка тут же широко улыбнулась.
— Смотрю, выздоравливаешь, — слегка насмешливым тоном прокомментировала она мое состояние.
— А куда ж мне деваться-то? — я подарил Ирине еще одну ухмылочку, жадно проведя взглядом по ее груди. — Вот посидела бы со мной вместо Лидии, я бы, глядишь, уже и на ноги встал.
— Ну нет, братец, — Ирина покачала головушкой и слегка потянулась, выпятив крупноватый для ее лет бюст в мою сторону. Подумала, снова скосила взгляд на торчащее одеяло и переложила на грудь черные как смоль косы — сначала левую, потом правую. Хитрая… Вроде и прикрыла торчащие прелести, а на самом деле лишь подчеркнула их. Где ж она, заразка, такому научилась… — Но заходить к тебе я буду почаще. Как погляжу, тебе такое помогает.
— Мы все до сих пор места себе не находим, — посерьезнела она. — Что творится! В самой стольной Москве прямо в собственном дворе чуть не застрелили! И кого! Боярича из сильного рода! Что хоть губные о том говорят, смотрю, пристав к тебе приходил?
— Да ничего он не говорит, — признался я. — Спрашивал все, не увидел ли я кого или чего, не запомнил ли…
— А ты? — заинтересовалась Ирина.
— А что я? Ничего я и не видел, а запомнил только как выстрел огнем полыхнул, — кажется, сестрицу я разочаровал. Мы еще немного поболтали о моей кормежке, о том, что зима уже подходит к концу, и Ирина поднялась со стула.