Есть во мне солнце

– А я ничего не поняла пока. И не знаю, как правильно…
– Вот это и есть самое замечательное. Как же вы такие выросли?
– Мы – обычные, – честно призналась я.
Мне просто хотелось, чтобы он поговорил со мной о важном.
– Капа, осторожно, пожалуйста, ведь это идеализм. Чистейшей воды. Что если дети заговорят об этом в школе? – вмешалась вдруг в разговор обычно молчавшая Вовина мама.
Я знала про нее, что она тоже какой-то там ученый, но обычно она была настолько незаметной и молчаливой, что ее высказывание меня поразило.
Что такое идеализм и почему о нем нельзя говорить в школе? Как ни странно, в школе у нас царили вполне вольные нравы, на наши вопросы отвечали, не пугая каким-то там идеализмом.
– Ну да, ну да… – дядя Капа постучал пальцами по столу, – Как вас учат? Бога нет? Сначала возникли предметы материального мира, а потом мысль о них?
– Бога нет, – ответила я, досадуя на то, что он не отвечает на мои четко поставленные вопросы.
– И ладно. Давай тогда я вот что спрошу. Дом. Ты хочешь сделать дом для своей куклы. Вы ведь в куклы еще играете, нет? – повернулся Капитон Владимирович к Ташке.
– Играем, – ответили мы одновременно.
– Так как с домом для куклы? Ты сначала подумаешь, сколько в доме будет комнат, как все расположить, чтобы было удобно и красиво? Да? Или просто возьмешь какие-то тряпки и дощечки и слепишь все клеем, как придется?
– Я сначала нарисую план на бумаге. В масштабе. Мы это уже на труде делали. Потом уже стану делать дом.
– О! Тогда ты мне легко ответишь: сначала будет твоя идея о доме? Твоя мечта? Твой план? А потом материальное воплощение твоей идеи. Так?
– Да! – убежденно подтвердила я.
– Вот и весь разговор, – удовлетворенно посмотрел в сторону жены дядя Капа.
– Капа, не о том же речь! – горячо возразила Вовина мама, – Не о том! А дело все в том, что первично. Что было сначала – просто материя? Пустая планета, создавшаяся, допустим, из космической пыли, или некая идея, сотворившая все, в том числе и человека?
– Все вокруг – результат существования стройной, четкой, не познаваемой человеком до конца, но все же, к счастью, хотя бы частично познаваемой системы! Чем больше я занимаюсь своим делом, тем более убежден в первичности идеи! Имею же я право об этом говорить! Хотя бы дома!
– А кто создал идею? – спросила я запальчиво, – Бог?
– Бог и есть идея! – непонятно высказался дядя Капа.
– Не морочь детям головы! – вступила в беседу «графиня Потоцкая» непререкаемым тоном, – подумай, что сказал бы отец!
– Я должен был кое-что прояснить, – невозмутимо проговорил Капитон Владимирович, – а они пусть думают. Мысль свободна. И не терпит рамочных конструкций и готовых ответов. Пусть думают – свободно и беспрепятственно. А теперь о твоих вопросах. Думаю, что сейчас среди нас нет тех невидимых, о которых мы говорили.
– А как же тогда Лермонтов?
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света,
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним…
– Ты уже «Демона» знаешь? – ахнул Вовин папа.
– Это все знают. Это легкое, – махнула я рукой.
– И ты знаешь? – обратился папа к Вове.
– Знаю, пап, – кивнул Вова, и лицо его задергалось.
– Отстал я от жизни, – радостно покачал головой Капитон Владимирович.
– Так как же Демон? Он был невидимый – уже когда? Еще в прошлом веке! И влюбился в видимую девушку! Было? Ведь да?
– Во многом знании – великая скорбь, – почему-то засмеялся дядя Капа, – Стихи не стоит воспринимать столь буквально. Это антинаучно.
– Ну, хорошо. А вдруг – было? – запальчиво продолжила я спор.
– Знаешь, я обо всем этом знаю ровно столько же, сколько знаешь теперь ты. Я могу мечтать, представлять себе, размышлять, строить гипотезы. Возможно, будущие люди-духи смогут заглядывать и в прошлое. То есть – к нам. На экскурсию. Почему Земля останется, а только люди станут бесплотными? Ну, потому что сама по себе Земля – чудо нерукотворной красоты. Нерукотворной! Запомни это слово! А все, что делает на ней человек, уродует Землю. И чем дальше, тем больше будет уродовать. Человек сам добьется того, что материальная жизнь на изуродованной им планете станет невозможной. И вот тогда… Впрочем, возможны варианты. Возможны. Освоение других планет – не пустая мечта. Все будет. Дайте только срок…
 
Срок наступил довольно скоро: в том же учебном году, 12 апреля, в космос полетел Гагарин. А 22 апреля, в день рождения Ленина, нас принимали в пионеры на Красной площади! Вот это было счастье! Нам повязали красные галстуки и повели в Мавзолей Ленина-Сталина! Да, мы были последними пионерами, которым удалось посмотреть на Сталина в Мавзолее. В октябре того знаменательного года Сталина предали земле, и Ленин остался лежать на всеобщем обозрении в равнодушном одиночестве.
22 апреля день был весенний, но ветреный. Мы шли по Красной площади в пальто нараспашку, и прохожие улыбались нам, что тоже было чрезвычайной редкостью: у нас люди просто так на улицах не улыбались. Я чувствовала себя совершенно взрослой, самостоятельной; дорога жизни открывалась передо мной во всей ее заманчивой реальности. Мои одноклассники направились в метро, сопровождаемые учителями и родителями. От станции «Проспект Маркса» до Ташки или Вовы было рукой подать. Я решила зайти к кому-то из них, чтобы они увидели меня преображенную – в галстуке. Предупредив сопровождающих, что меня ждут в гости в доме у метро (я указала рукой на дом), я остановилась у телефонной будки: приличные люди должны были предупреждать о своем приходе. Но номера телефонов своих друзей я наизусть не помнила, а звонить домой и спрашивать – это был бы эпизод не из взрослой жизни.
Я решила, что пойду к Вове – дом его был ближе к метро. Идти в гости с пустыми руками – вот второе неприличие, которое никак нельзя было себе позволить, учитывая, что гостем я намеревалась стать незваным. Правда, в те времена в гости приходили и без предупреждения: не у всех были телефоны. Гостям были рады всегда. У меня с собой были деньги: рубль, подаренный мне утром по случаю надвигающегося эпохального события, и копеек сорок мелочью. Вполне можно было зайти в кондитерскую и купить пирожных. Любое пирожное стоило 22 копейки. Сколько надо купить пирожных, если идти к Вове? Ну, допустим, все его старшие будут дома: бабушка, папа и мама. Папа, конечно, вряд ли. Однако купить нужно и для него. Потом – Вова, я. И – вдруг получится позвонить Ташке, и ее отпустят к Вове. Значит, надо купить шесть пирожных. Рубль тридцать две копейки. У меня еще останется на проезд. Хотя, если что, можно будет и пешком до дому дойти. Манящий запах пирожных витал на улице, у входа в знаменитую кондитерскую. Очереди не было: будний день, рабочее время… Глаза разбегались – какое пирожное выбрать? Сначала я хотела, чтобы мне в коробочку уложили шесть разных пирожных. Но как их выбирать? Вдруг кто-то не получит именно то, что любит, и расстроится? Я решила, что возьму шесть корзиночек. Каждая из них была шедевром. Одинаковых не было. На одной – ягодки на резных желто-зеленых листочках, на другой – грибочки, совершенно как настоящие, на третьей – маленький ёжик с крошечным яблочком на колючках… Пирожные заботливо уложили в две коробочки, чтобы ни одно не помялось, и я медленно направилась к Вовиному дому.
Светило солнце, но ветер налетал студеный, почти зимний. Я не хотела застегивать пальто: кто тогда увидит галстук? Да и пальто… Мне не хотелось, чтобы на мое пальто обращали внимание. С этим пальто – целая история. Я мучилась с ним с первого класса. Оно никак не вписывалось в картину окружающего меня мира, с которым в обыденной жизни мне насущно требовалось слиться. Это было диковинное пальто из зеленого бархата. Цвета пыльной травы, как у нас говорили. С изнанки ткань была похожа на рогожку, из которой делали мешки, плотная такая рогожка, коричневато-седого цвета. Зато снаружи это был какой-то особенный бархат, прекрасный, диковинный, достойный того, чтобы им любовались, если бы не сшили мне из него пальто. Возражать я не могла: это была не просто ткань, это был отрезок судьбы. С судьбой смиряются. Что мы можем против судьбы?