Пианист. Осенняя песнь (СИ)
Надо же все успеть до его возвращения домой. С цветами, а еще вон одна пуговица на рукаве плохо держится. Закрепить обязательно! Оторвется — потом где найти такие, они тканью обтянуты. Никакого лишнего блеска. В этом вся красота и есть! Как в цветах, только природное. Мила никогда не добавляла в букеты ни страз, ни блесток, ни жемчужин. Зачем? Цветы прекрасны, они как музыка, наверно. Вадим так же играет, без показного блеска.
Мила вернулась в квартиру, развесила в гардеробной фрак и рубашку, разложила там же на одной из полок бабочку, манишку, пояс, закрепила пуговицу и пошла к цветам.
— Сегодня мы услышим лучшего пианиста на свете, — рассказывала она, разбирая каллы и розы, — в красивом зале. И народу будет много-много. Все билеты проданы. В Новый год! А люди придут…
Привычная работа доставляла радость. Мила подрезала стебли, закрепила на каждом влажный кусочек полотна, поверх обернула пленкой. Упаковка все прикроет, и заметно не будет, а цветы сохранят свежесть. Вот так расположить их на зелени листьев каскадом, не скучно и торжественно. Нежно и чувственно — потому что лаванда. Без нее было бы непорочно. Теперь темно-серая матовая бумага, Мила свернула ее крылом — похоже немножко на крышку рояля, поддерживает цветы. Закрепить, и все готово. Как бы сделать так, чтобы Вадим не увидел до концерта? Хорошо бы спрятать в коробку, если поместится. В воду их ставить нельзя, если бы сразу дарить — то можно было отпоить, а до концерта еще четыре часа. Всего четыре, а Вадима нет! Вдруг он совсем домой не зайдет? А как же фрак? Может быть, надо отвезти в филармонию? Но Вадик ничего не говорил…
Мила уложила букет, закрыла и перевязала коробку бечевкой. Ну вот, все готово. Теперь можно подумать, что надеть. Может, то платье? В нем она и в прошлый раз была.
В замке повернулся ключ, Мила побежала в прихожую.
— Вадим! Я беспокоилась.
— Я тоже, — он обнял Милу, — когда мне позвонили.
— Кто?
— Сотрудники Альфа-Банка.
— Правда? Вот как ты узнал, что я забыла код…
— Именно так. Они мне позвонили на привязанный телефон, что там что-то… подряд операции без подтверждения.
— Я потратила немного.
— Очень хорошо, пусть карта у тебя и остается, у меня другая есть. — Вадим отпустил Милу, разделся, разулся, прошел в комнату, огляделся. — Ну, времени в обрез, надо собираться. Что тут у нас где? — Он нашел глазами свою сумку. — А, вот! Мне же еще пришлось ботинки покупать. Я забыл совершенно, что у моих подошва проносилась об педаль. Еще в Германии.
— Так бывает?
— Представь себе — да. Это как в машине с механическим управлением. Рояль тоже механический. Я люблю Стивена, он хорошо отзывается.
— Кто это — Стивен? — Мила стояла и смотрела, как Лиманский перебирает вещи в сумке. Она ничего не знала про Стивена, вероятно, это музыкант.
— Это Стейнвей филармонический, я его так зову. И он лучше, чем в Москве. И настройщик здесь хороший, у Эрнста плохих нет никого, даже вахтеры и гардеробщицы — все одна команда. Нет, семья.
— Гардеробщицы — да. А что ты ищешь?
— Запонки.
— Так они в рубашке остались концертной, я их вытащила, когда стирала. Там в ванной и лежат на полочке! Я забыла. Я все забываю, Вадик! Сегодня забыла купить утюг. Вот как? Пошла за ним и… забыла. Зазевалась в «Ленте» на Санта Клауса. Там олени, как настоящие, и он тоже. То есть он настоящий и есть, живой, все с ним фотографируются. — Мила торопилась рассказать Лиманскому о том, что видела, а он смотрел и слушал. Улыбался. — Что? — Она остановилась на полуслове. Ей непонятен был взгляд Вадима, его реакция.
— Ничего, то есть нет, ты… рассказываешь, как ребенок. И глаза сияют.
— Глупо, да? — Мила смутилась, потупилась.
— Нет! — Он осторожно коснулся подбородка Милы, приподнял так, чтобы она снова посмотрела на него, встретил настороженный взгляд. Ответил с глубоким убеждением: — Это восхитительно. Я никого не знаю, кто бы так говорил про Санту. Со мной вообще сто лет никто не говорил про Санту. Наверно, я позабыл, что он существует. Обязательно пойдем на рождественскую ярмарку. Если не в Монреале, так здесь, в Питере — на Манежную площадь.
— Как же здесь?
— Очень просто. Я никуда не полечу без тебя, Милаша… Все, давай собираться. — Он подвел черту, и Мила поняла, что возражать бесполезно. На первый взгляд мягкий и уступчивый, Вадим стоял на своем, и она уже предчувствовала грандиозный скандал. Возможно, ей и удастся переубедить, но не сейчас, не перед концертом.
— Хорошо, давай собираться. Я приготовила все, кроме обуви, ботинок не нашла в кофре.
— Потому что я их выкинул в Бонне. Буду играть в новых.
— Это неудобно?
— Не знаю, лучше разносить, но уже некогда.
Вадим отставил сумку, прошел на кухню, увидел на стойке коробку, обрезки ленты и упаковки, мелкие цветочки гипсофилы. — Что это?
— Это подарок! Нельзя смотреть!
— Подарок мне?
— Да… — Мила собрала со стойки обрезки, взялась за коробку. — Надо пока убрать в прохладное место, но не на мороз.
— А то что?
Мила приложила палец к губам и отрицательно покачала головой. Вадим перехватил руку Милы, раскрыл ладонь, поцеловал.
— Поедем пораньше в филармонию, а то этот новый дом меня рассеивает. Я тут не соберусь и наиграю вечером мимо.
— Не может быть. Ты всегда играешь хорошо. И я так хочу услышать! Мечтаю. Но ты же голодный! А я ничего не приготовила и не купила, была же в магазине…
— Я утром ел. — Он уже притягивал ее к себе.
— Утром — это давно было. — Она тесно прижималась к нему всем телом и щекой к его груди. Так они стояли посреди кухни, даже не целовались, просто ощущали близость. Мила прикрыла глаза. Слушала, как бьется сердце Вадима.
— Я не думал, что бывает так трудно подбирать слова. Сыграть гораздо легче. Хочу сказать тебе сейчас, и… слова не годятся. Я не привык еще, что вот ты, здесь, могу обнять. Я шел домой и думал: а вдруг тебя нет?
— Куда же я денусь?
— Сам не знаю. Но боялся. Я бы хотел сейчас… странно, несовместимо… Хотел бы остаться дома с тобой, любить тебя, а вместе с тем хочу на сцену — играть для тебя. И не пойму, чего больше.
Зазвонил мобильный Вадима.
— Ну вот, как всегда… Я отвечу, это мама.
Мила тут же отступила, она не знала, остаться или уйти и дать Вадиму говорить спокойно. Но он предугадал намерение и жестом остановил ее. Потому Мила все слышала, даже встревоженный голос Надежды Дмитриевны на другом конце связи.
— Вадик! Наконец я дозвонилась, ты не заехал домой!
— Я не успел. Мне надо было в посольство.
— Тридцать первого декабря? Какое посольство, сейчас везде уже все закрыто.
— Вот именно. — Вадим нахмурился. Мила поняла, что он ходил насчет визы и паспорта.
— Хорошо, но, Вадик, в чем ты собираешься играть? Я выгладила твой старый фрак, но надо чтобы Семен заехал и забрал. Или я сама привезу в филармонию на такси. Ты не предупредил, что не заедешь, и я…
— Мама, не беспокойся об этом. Милаша уже все приготовила…
Повисло молчание, пауза длилась долго.
— Вот как, — наконец ответила Надежда Дмитриевна. — Тогда увидимся вечером. Папа, наверно, не сможет пойти на концерт, мы в предгостевых хлопотах. А вот Захар Иосифович хотел. Его Сеня привезет. И я… приглашаю вас с Людмилой к нам после концерта.
— Спасибо, мама, мы обязательно придем. До вечера. И с наступающим, если мы не успеем к двенадцати добраться.
Вадим разъединился и снова обнял Милу.
— Наверно, она обиделась, что все так вышло с фраком… я же не знала…
— Ну что ты, Милаша, просто для всех неожиданно. Познакомишься с ними, посидим, встретим новый год. У них там, наверно, елка. Сколько же я лет не праздновал новый год с родителями…