Морпех. Дилогия (СИ)
Не дожидаясь команды, Карасев бросился к орудию, торопливо меняя опустевшие магазины. Степан занимался тем же самым, обслуживая правую пару стволов.
Увидев, как сержант потащил из стойки новую кассету, старлей рявкнул, надеясь, что товарищ услышит:
– Все, эти четыре последние! Больше не успеем! Давай к пулемету, прикрывай, фрицы могут вон оттуда попереть! Как отстреляюсь, даю ракету, и отходим! Понял, нет?
– Так точно, понял! – проорал в ответ Федор, бросаясь к пулемету.
Краем сознания отметив, что вторая зенитка тоже еще огрызается огнем, старлей частым веером выпустил последние восемь десятков патронов. Уже не особенно стараясь хоть куда‑то попасть, просто добавляя в окружающую обстановку новую порцию хаоса. И, едва Flak 38 замолчала, на сей раз уже окончательно, дернул из‑за пазухи ракетницу. Взвел курок и выстрелил, с удовлетворением наблюдая расцветшие в сереющем предрассветном небе зеленые звездочки.
Заминировать зенитку? Да ну ее нафиг, некогда – да и незачем, если начистоту. Гитлеровцы только что потеряли все имеющиеся в наличии самолеты, большую часть заправщиков – вон как на той стороне жарко полыхает, – и фиг его знает, сколько еще всякого‑разного аэродромного имущества, не считая обслуги. Да и пилоты вполне могли под обстрел попасть, уж больно плотно по опушке садили. К чему мелочиться? Ну, разве что похулиганить чуток напоследок: из чистого озорства Степан вытащил из подсумков караульного горсть патронов, закинув в каждый из стволов по несколько штук. Идея откровенно дурная, вряд ли немецкие зенитчики станут стрелять, не проверив орудие, еще и руку об раскаленные пламегасители обжег, но… пусть будет. В боевом запале могут и пульнуть по отступающим русским диверсантам, в итоге весьма неприятно удивившись результатам стрельбы…
Все, пора уходить, сейчас буквально каждая секунда на счету. Скоро начнет светать, а до этого, кровь из носу, нужно успеть оторваться хотя бы на пару‑тройку километров. Поскольку теперь за них в любом случае возьмутся всерьез. И уже совершенно неважно, принимают ли их за парашютистов, или нет: искать станут со всем рвением и прочей боевой злостью. Глебовка стала для фрицев серьезным ударом по самолюбию, особенно, с учетом захваченного румынского контрразведчика (хотя далеко не факт, что они об этом наверняка знают, штаб‑то благополучно сгорел, так что пока еще разберутся в количестве и принадлежности обгорелых трупов), но разгромленного аэродрома – однозначно не простят. И разведчики это отлично знали: обсуждая план операции, Степан не скрывал, что нападение на аэродром вполне может оказаться билетом в один конец. Авантюрой, как уже говорилось. Но с необходимостью нанести этот удар однозначно согласились все бойцы – еще и оскорбились, когда Алексеев предложил несогласным остаться в прикрытии. А сейчас стоило попытаться вырваться. Пусть и с минимальными шансами на успех – но попытаться…
Внезапно заработавший пулемет отвлек старлея от размышлений: Карасев вступил в бой. Хреново. Похоже, отойти они – по крайней мере, они с десантником – не успели.
Присев за бруствером капонира рядом с Федором, морпех подтянул поближе запасной короб с патронной лентой и изготовил к бою ППШ:
– Куда пуляешь, Федь? Немцы?
– Да кто ж их в темнотище разберет? Или фрицы, или союзнички ихние, мамалыжники которые. Вон оттудова подбирались, со стороны леса, как вы и предупреждали. Я их осадил немного, но сейчас…
Сержант недоговорил: лесная опушка расцвела множеством вспышек, и в обвальцовку орудийной позиции ударили первые пули, пока еще не особо прицельные. Основная масса прошла выше, с коротким свистом вспарывая воздух над головой или визгливо уходя в рикошет, если попадали по зенитке.
Сдавленно выругавшись, Федор ответил длинной, патронов на пятьдесят, очередью, заставляя особо ретивых стрелков убавить боевой пыл и залечь. Старлей же, пальнув куда‑то «в направлении противника», лихорадочно прикидывал диспозицию и варианты собственных действий. Диспозиция выходила донельзя хреновой, хреновей некуда: они‑то стреляли по самолетам, потому, расположение остального аэродромного хозяйства (по которому работала зенитка Ивченко с Мелевичем) оставалось с их стороны. И основные силы фрицев сейчас идут именно отсюда. Парни пока еще имеют шансы уйти, но кто‑то ведь должен и прикрыть их отход. «Кто‑то» – это, в смысле, они с Карасевым. Вот только… к чему обоим‑то погибать? Пусть даже и донельзя героически? С эмгэшником он и в одно рыло справится. Вот только парашютист же упрямый, может и заартачиться…
– Федь, отсекай фрица, дай мне пару минут, – решение пришло неожиданно. Уложив на колени трофейную планшетку, старлей вытащил блокнот и торопливо, едва не сломав грифель карандаша, набросал несколько предложений. Писать практически на ощупь было непривычно, но особого смысла в его каракулях и не имелось: никакой серьезной информации записка не несла, предназначаясь исключительно для сержанта. Так ему будет проще уйти, искренне веря, что командир передал нечто донельзя важное, что не должно попасть в руки противника. Главное, чтобы не перестарался, блин.
Над головой экономно тарахтел МГ‑42 и эмоционально, на чем свет стоит, матерился Карасев. Горячие гильзы сыпались вниз, порой негромко звякая о шлем. В ответ тоже стреляли, но уже не столь интенсивно: оказаться под пулеметным огнем противник не ожидал. Увы, но ситуацию в целом это никак изменить не могло. Рано или поздно их обойдут с флангов и тупо закидают гранатами.
Запихнув блокнот обратно, Алексеев, поколебавшись, снял с пояса ножны со штык‑ножом:
– Сержант Карасев, слушай боевой приказ!
– А? Чего говорите, тарщ командир? – парашютист очумело взглянул на морпеха. – Виноват, не расслышал.
– Приказ, говорю, слушай! – старший лейтенант впихнул в руки бойца полевую сумку. – Уходишь немедленно, догонишь ребят, маршрут отхода знаете, вместе разрабатывали. Идите в точку встречи, если не получится – возвращайтесь на плацдарм самостоятельно. Населенных пунктов и дорог избегать, идти только лесами. Планшетку доставишь капитану третьего ранга Кузьмину или майору Куникову, передашь лично в руки. А вот это, – поверх планшета легли обшарпанные ножны, – передашь старшине Левчуку, он поймет. И сидор мой забери, мне без надобности. Только поосторожнее с ним, там килограмма с два тротила и детонирующий шнур, тоже старшине отдашь. Ну, или по дороге потратишь, мало ли, как оно выйдет. Все, ноги в руки – и ушел. Бегом!
– Как же это?! – охнул Карасев. – Не правильно… как же я вас одного‑то оставлю?! Не могу я так…
– Сержант! – почти до крика повысил голос Алексеев. – Охренел?! Выполнять приказ командира группы! Ну, не слышу?
– Так точно, – засопел, пряча взгляд, десантник.
– Вот и договорились, – кивнул старлей, понизив тон. – Не спорь, Федя, знаю, что делаю. Так нужно. Вон туда отползай, я прикрою, дальше сам разберешься. Парням привет передавай. И, кстати, гранату свою знаменитую оставь, мне нужнее. А те наряды я с тебя снимаю, искупил, так сказать, проявленной в бою личной храбростью. Все, дуй! Вперед, я сказал! Три секунды – и я тебя в упор не вижу!
Убедившись, что парашютист благополучно растворился в темноте, Степан поудобнее обхватил пулеметный приклад. Никаких сомнений в душе, как ни странно, не было и в помине. Равно, как и страха. Исключительно твердая уверенность, что он все сделал правильно.
Неизвестно чему улыбнувшись, морпех глубоко вздохнул, на миг до боли зажмурив глаза.
Морозный воздух пах порохом, горящим авиационным бензином и смертью.
Поймав в прицел подсвеченные далеким пламенем фигурки осторожно приближающихся врагов, с присвистом выдохнул и плавно, как учили когда‑то, потянул спуск…
****
Сознание возвращалось тяжело. Нехотя, можно сказать, возвращалось, словно обидевшись на хозяина за то, что довел до столь плачевного состояния. В голове вяло ворочались разрозненные обрывки воспоминаний, словно он смотрел дурно смонтированный документальный фильм. Захваченная зенитка, горящие самолеты, принимающий из его рук планшетку парашютист, бьющий в плечо пулеметный приклад, фигурки приближающихся фашистов, чьи‑то горящие ненавистью полубезумные глаза под срезом каски, падающая под ноги граната… на этом «пленка» резко обрывалась.