Аномалия Шарли (ЛП)

— Ты можешь: это называется формой предпочтения.
— Что?
— Ладно, ладно — смотри, — буркнула я, пытаясь сесть прямо. — Смотри.
— Я смотрю, тупица, — сказала Анна с оттенком веселья.
Но почему-то мне этого было мало: я схватила ее под подбородок.
— Смотри, это называется форма предпочтения. Больница дает ее, когда выигрываешь в лотерею для детей. А ты — ты заполняешь эту форму и можешь сделать своего ребенка похожим на кого угодно, — я махнула рукой так, что чуть не упала, — на кого угодно.
— Детская лотерея? — я ощущала, как Анна хихикала под моей ладонью; чувствовала ее горло, пока оно скользило под кончиками моих пальцев. — Откуда ты взяла эту хрень?
— Это не чушь. Это реально.
— О, угу, — ее рука скользнула вниз, обвила мою талию. — И ты можешь сделать их похожими на что угодно?
— Что угодно.
— И можно попросить оранжевые глаза?
— Конечно! Ну, я имею в виду, ты можешь попробовать, но это не всегда срабатывает, — я указала на свое лицо для примера. — Мои родители определенно не заказывали это.
— Ой, я думаю, ты милая.
— Да? Ну, Говард говорит, что я выгляжу так, будто кто-то сделал меня с тремя дополнительными порциями уродства.
Слова Анны были так сдавлены от смеха, что я едва могла их разобрать:
— Кто такой Говард?
— Он из Лаборатории — начальник отдела планирования. И он… плохой.
Что-то изменилось. Облако, которое заставило меня чувствовать себя такой спокойной и светлой, внезапно погасло. Он сжалось вокруг моей головы, сдавило до боли.
— Чем он плох?
Голос Анны доносился за тысячу миль. Кто знал, сколько времени потребовалось, чтобы эти слова достигли меня? Она могла говорить много лет назад.
— Он ищет меня, — услышала я свой голос. — Меня ищут.
Я не знала, кто они. Не знала, почему я это сказала. Мое тело качалось, когда перед моими глазами проносилась головокружительная буря картин, размывая то, что я знала, в мире, который я видела только во снах.
— Они… хотят что-то от меня…
Моя рука коснулась моей головы. Какое-то время я ощущала все: гул мыслей, которые бурлили у меня под черепом; кончики гладких белых костей внутри моих пальцев боролись с плотью; воздух между моим скальпом и этими микроскопическими гребнями…
Эти метки Даллас использовал, чтобы идентифицировать меня… они были связаны с чем-то, что было нужно Далласу…
В моих ушах раздался влажный шлепок. Будто кто-то прижал мою голову к динамикам телевизора, а затем увеличил громкость до упора.
Я с ужасом наблюдала, как серая штука выскакивала из затылка Ральфа. Я видела, как робот-манипулятор скользил внутрь, слышала, как каждый слой его кожи трескался под давлением. Затем появилась рука с массой плоти, слизью и трещинами — почему я никак не могла вспомнить, как она называлась? — и картинка увеличилась.
Со дна сероватой массы свисал хвост. Он цеплялся за позвоночник Ральфа своими корнями. Я слышала, как они один за другим рвались от силы роботизированной руки…
Затем он вырвался на свободу с хлопком.
— Шарли?
Я моргнула, и изображение исчезло.
— Я в порядке… я в порядке.
Анна смеялась, а мое тело резко прижалось к ней. Я ощущала себя так, будто только что очнулась в Растяжке: будто веревка, обернутая вокруг моей шеи, держала меня в подвешенном состоянии — ноги свисали над землей.
Я тянула и тянула, приподнимаясь, чтобы быстро глотать воздуха. Я ощущала, как мои руки медленно теряли силу. Знала, что я больше не смогу подняться. Смирилась с тем, что умру.
Теперь я пыталась вспомнить, как дышать.
— Что случилось?
— Без понятия, — фыркнула Анна. Теперь она обеими руками обнимала меня. Наши головы были прижаты друг к другу. — Ты просто замолчала и уставилась на огонь, как какой-то чудак.
— Кажется, у меня возникла мысль.
— Ах, — Анна взяла меня за руку. Мы молчали какое-то время, слушая, как пламя угасало. Потом она шепнула. — Эй, иди сюда.
— Зачем?
— Потому что я собираюсь исправить крысиное гнездо, которое ты называешь косой! — она повернула меня за плечи так, что я сидела перед ней. Я услышала резкий вздох, когда она увидела положение вещей. — Боже… ты хоть иногда их расчесываешь?
 
— Иногда.
— Когда за последние сто лет? Потому что у тебя тут полно всякого странного дерьма, — она схватила мою косу за хвост и потрясла ею. — Трава, листья… это жёлудь?
— Думаю, я бы знала, если бы у меня был желудь в моей… о, — она протянула руку и шлепнула орех в мою раскрытую ладонь. — Наверное, нет.
Анна втянула воздух сквозь зубы.
— Ну, это займет некоторое время. Не двигайся.
Как только я пообещала не двигаться, она приступила к работе.
Пальцы Анны были в моих волосах — и я не знала, почему, но я чувствовала слабость. Будто у меня кровь текла повсюду, кроме тех мест, где это было нужно. Где мне нужно было думать.
Ее руки расплели мою косу и скользили по прядям, по темным волнам в темпе, который давал мне достаточно времени, чтобы насладиться этим. Я чувствовала, будто все мои беспокойства манили к макушке и убирали через кожу головы.
Я не думала о Нормалах, Говарде или Далласе. Или как странно было ощущать чужие руки в моих волосах. Все, о чем я могла думать, это странная легкость в голове, это ощущение полного и абсолютного спокойствия. Я закрыла глаза и…
Вот оно снова, освещает тьму миром ужасных красок.
Анна провела кончиками пальцев по моему черепу, пытаясь убрать паутину травы с моих корней.
Спирали мягкого сероватого мяса пульсируют внутри мембраны…
Она скрутила длину моих волос в пряди.
…они скользят друг по другу, дергаясь в тисках полированного хрома…
Я ощущала легкую тягу, когда она стала их скрещивать одну над другой, спускаясь к основанию моей шеи.
…воспаленные и красные, растянутые до тех пор, пока их не станут толщиной с булавочную головку…
Она крепко сжала один законченный конец, начала другую косу.
…цепляясь корнями за массу влажной, розоватой кости…
Косы сплетались вместе, спиралью спускаясь вниз.
…долго не продержится, не продержится…
— Погоди.
Я задыхалась, меня трясло. Моя рука сжала запястье Анны, будто она была единственным, что поддерживало во мне жизнь. Огонь посреди нашего лагеря медленно становился четким. Его языки пламени ярко плясали в моих глазах. Он прогнал все эти ужасные картинки.
— Что такое? — прошептала Анна.
Я не знала, что сказать. Я не могла рассказать ей о своих кошмарах или о вещах, которые я видела, даже когда я бодрствовала. Я не могла сказать ей, что то, что я видела два месяца назад, было выжжено у меня в голове и разрушило все счастье, которое мне удалось выдавить из своей жизни.
Мне нравилась Анна. Она была первым человеком, который действительно заговорил со мной. И я не хотела, чтобы она останавливалась, потому что считала меня сумасшедшей. Поэтому я не могла сказать ей правду.
Но я должна была кое-что сказать.
— Ты в порядке, Шарли?
Когда я обернулась, то увидела, что лицо Анны изменилось. Ее щеки горели, а губы покраснели. Мягкие уголки ее глаз почти светились, они вглядывались в мое лицо. Ее руки не двинулись дальше по моим волосам, но она и не убрала их.
Она ждала, что я что-то скажу. Она ждала, чтобы узнать, все ли со мной было в порядке. Не против ли я, чтобы она продолжала.
Но я не могла. Я не могла позволить ей прикасаться ко мне, пока у меня в голове были эти картинки. Я не хотела, чтобы кто-нибудь прикасался ко мне — потому что эти воспоминания были отвратительны. И они вызывали у меня отвращение.
Она ничего не делала: я думала, это мог быть дым. Я думала, что то, что находилось в этих листьях, открыло ту часть моей памяти, где были все кошмары, и я думала, что это усугубило их. Что бы ни случилось, это точно не была ее вина.
Но сказала бы я что-нибудь об этом Анне?
Неа.
— Доброй ночи, — вырвалось у меня изо рта прежде, чем я успела подумать об этом, и я не могла взять слова обратно.